ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Саша ЗВОЛИНСКАЯ


 РАССКАЗЫ, СКАЗКИ

ВЫШИВАТЬ ЗНАМЁНА

— Мама, расскажи, почему они победили? — тоненький любопытный голосочек из-под лоскутного одеяла, живой взгляд из сумерек детской... Конечно, он же мальчишка, ничего удивительного, что у него горят глаза, когда он слышит о сражениях, воинах, победах. Особенно если его собственный отец — воин и победитель. Это же, наверное, очень хорошо. Только невыносимо грустно почему-то.

— Я тебе завтра расскажу, — шепчет усталая женщина, потеплее укрывая сыну ноги — шутка ли, такие сквозняки гуляют по замку. — А сегодня уже очень поздно, и даже мне уже пора спать.

— А папе? Папе тоже пора спать? — не унимается мальчик. Ему ужасно хочется спать, но ведь любопытно же! Папа не часто бывает дома, так как ещё узнать, когда ему пора спать и пора ли вообще когда-нибудь? Может, такие великие воины вообще не спят? И умываться им не обязательно, и слушаться никого не надо... Мальчик был уверен, что воином быть очень здорово, и что когда-нибудь он обязательно должен им стать. Хотя бы для того, чтобы не нужно было ложиться спать.

— И папе тоже пора, — грустно улыбается мама и задувает уже и так почти погасший огарок свечи. — Пойду скажу ему об этом.

 

Почти в каждом окне замка горит свет — огромная редкость. Ей бы очень хотелось, чтобы таким вот, живым и весёлым, этот дом был почаще, ей так надоело сидеть по ночам в глубокой тишине и слушать, до беспамятства слушать, не застучат ли где-нибудь ещё очень далеко лошадиные копыта, не рванутся ли испуганные птицы стаей в серое предрассветное небо, не вернутся ли они наконец домой — целые и невредимые?

И вот они вернулись. Вернулись с войны, с победой, конечно. Они празднуют. Воины пьют, славят своего короля и громогласно объявляют, что через несколько дней уйдут в новый поход, и снова что-то захватят, снова станут победителями и господами покорённых земель.

Снова.

Она тихонько отворяет дверь, за которой его величество давно уже уснул над картой новых походов, не успев даже отмыть с себя кровь старых. Я желаю, от всей души желаю тебе, сынок, никогда не узнать, что воинам действительно не нужно ложиться спать. Они засыпают сидя, в седле, за картой походов или под деревом на привале. А ещё они засыпают на поле боя — засыпают навсегда.

Она с трудом снимает с короля кольчугу, бросает её на холодный пол, и гул от удара металла о камень разносится далеко по коридору, бежит по замку, как кровь по вене, затихая где-то во дворе. Она немыслимым усилием перетаскивает тяжёлого мужчину на постель, и он, конечно, просыпается.

— Милдред, — сонно-благодушно бормочет король, — Милдред, любимая, как хорошо, что ты здесь! Я хотел сказать тебе что-то очень важное.

Ну наконец-то. Давно пора бы вспомнить, что, вернувшись с долгой войны, вы, ваше величество, не сказали жене ни одного ласкового слова, как будто её и нет у вас вовсе. Она простила вас, конечно, простила, но... Она с замиранием сердца ждёт, когда он скажет, что скучал, что шёл в битву с её именем на губах, что... Да мало ли что ещё он может сказать любимой женщине, матери своего сына, хозяйке своего замка...

— Милдред... Наше знамя, то, под которым я всегда иду... Знаешь, оно совсем истёрлось, а скоро снова поход, людям на смех! Душа моя, будь добра, вышей новое.

И она стоит, не в силах ничего сказать, просто стоит и плачет. Он ведь всё равно уже повернулся на бок и захрапел. Знамя... Много лет назад он, молодой и невероятно красивый принц, подошёл с к ней, одной из фрейлин своей матери, и сказал, что скоро отправляется в свой первый поход, и, чтобы вернуться живым, ему просто необходимо знамя, вышитое её руками. Она только улыбнулась несмело и тут же села за работу. Он ушёл на войну, а когда вернулся, сделал ей предложение. И после первой же брачной ночи снова ушёл на войну. Она ждала его, не в силах спать по ночам, и потихоньку вышивала новое знамя, зная, что когда-нибудь он всё равно попросит её об этом. Так было много лет. Он уезжал и возвращался — всегда с победой, наезжал домой урывками, а она растила сына, пыталась придать жилой вид замку, в котором почти никто и не жил, а по ночам вышивала знамёна, с трудом засыпая лишь на рассвете. Она вышивала на них солнце, всегда солнце, и ещё листья клёна, и облака, и лицо его сына, и холод зимнего замка, и свои слёзы, когда он уходил, и свои улыбки, когда возвращался живой. Она вышивала свою жизнь. А он неизменно видел на этих знамёнах сложный, но ни на что толком не похожий рисунок. Всего лишь рисунок, который хранил его уже много лет и будет хранить всегда.

Она вздохнула и ушла в детскую. Там, в большом сундуке, лежало уже около десятка готовых знамён и чистое полотно — для нового. Она прислушалась к ровному дыханию сына, и, убедившись, что он уснул, достала из сундука одно из знамён. Прокравшись обратно в королевские покои, она положила знамя поверх карты.

Замок затихал, воины один за другим засыпали с кружками вина в руках, а королева всё не могла уснуть. Нет, сегодня она никого не ждала. Она просто не могла надышаться ощущением тепла и дома, залетевшим погостить в её сонный замок вместе со всеми этими людьми. Она не могла наслушаться дыханием короля, который, может быть, через несколько дней, а может быть, прямо завтра снова куда-нибудь уедет. Она сидела рядом с ним и не могла поверить, что он рядом, такой живой и тёплый, и не король вовсе, а просто мужчина, ради жизни которого она расшивала знамёна своей юностью, теперь расшивает своей зрелостью, а когда-нибудь, наверное, будет — своей старостью. И пусть будет так, ведь если нужно шить знамёна — значит, есть, для кого. И, кто знает, чьи это на самом деле победы — мужчины, неустанно бьющего врагов, или женщины, всю себя отдающей на то, чтобы он раз за разом возвращался домой.

Королева грустно улыбнулась занимающемуся за окном рассвету и свернулась калачиком под боком у мужа. Ей было очень тепло, этой маленькой женщине, и она думала о том, что, наверное, нужно будет рассказать сыну о том, как это трудно — быть королём. Ей же ведь никто не рассказал когда-то, каково быть королевой. А ведь если бы рассказал... Хотя впрочем, нет. Не надо. Он ведь такой же упрямый, как она сама. И когда-нибудь, уходя в свой первый поход, он попросит какую-нибудь юную красавицу вышивать для него знамёна. И вот ей она расскажет — когда по ночам они будут вышивать жизнь на знамёнах. Вместе.

НЕБЕСНОЕ РАДИО

— В эфире Небесное радио. Доброго вам утра, мои хорошие.

Мягкий девичий голос лился из динамиков прямо на стол, огибая чашку в горошек и сахарницу, встретившиеся на его пути. Он обволакивал, согревал и осторожно, но непреклонно поднимал опустившийся было подбородок. Иногда по утрам только он и спасал, этот уютный голос, просто так, самовольно появляющийся в динамиках не то что выключенного — лет десять назад безнадёжно сломанного приёмника...

Чуть пожухшая трава тихонько шуршала, пригибаясь-прячась от ветра за низеньким каменным заборчиком. Ох уж эти пропеллеры, нигде от них спасу нет... А пропеллеры весело жужжали, возвещая начало нового дня, здороваясь в солнцем и ясным июньским небом, в которое вот-вот должен был взлететь самолёт. В юности он был большим и красивым, новым словом техники, гордостью огромного аэропорта и предметом восхищения всех без исключения пассажиров. Он носил этих странных бескрылых созданий — людей — через океаны, через моря, над горами и лесами, а они только трепетно замирали у иллюминаторов, не в силах оторвать взгляд от всей этой красоты. Но шли годы, и всё новые железные птицы появлялись в небе, одна больше, быстрее и красивее другой, и однажды уже старый и маленький самолёт отправили на крошечный аэродром где-то за городом, на опушке леса. Там только и было жизни, что проходили практику молодые пилоты, доламывая то, что не доломали их предшественники, выкручивая «лишние» винтики из и без того ветхого мотора и украшая бока самолёта новыми ссадинами. Ему было больно и обидно, больше всего потому, что про него все-все забыли, и он больше никому не был нужен — ещё бы, люди же торопятся, у них дела, им нужно как можно быстрее добраться от Лондона до Праги, а потом в Берлин, а потом ещё куда-нибудь... Где уж тут ему управиться, старому грустному самолёту... Только и оставалось ему, что доживать свой век, бесполезно пылясь на старом, забытом богами аэродроме.

А потом... потом появилась она. Просто возникла однажды утром, сплелась из шороха листвы и солнечных лучей, чуть ли не за ухо вытащила из кабины пилота очередного практиканта, уже битых полчаса пытающегося завести мотор, и легко запрыгнула на его место.

— Здравствуй, — улыбнулась девушка, ласково погладив доску приборов и коснувшись штурвала. — Ну что, будем с тобой летать?

Самолёт уютно заурчал, отвечая на поворот ключа зажигания. Ему нравился её голос, и руки её, осторожные, но сильные и уверенные — тоже. Будем.

Её звали Женя. В первый же день над ней смеялся весь аэродром.

— Ты что, и правда на ЭТОМ летать собралась?! Да он же только для практикантов и годится, доламывать. Через год-другой совсем спишем и вздохнём спокойно, а то того и гляди прямо в небе развалится! — ворчал шеф, и его серо-седые усы возмущено топорщились, напоминая Жене капитана Врунгеля.

— Да, Степан Петрович, я буду летать именно на нём. Так что вы не пускайте на него больше молодняк — напортачат ведь, правда, а я потом, не дай небо, с управлением не справлюсь... — она говорила так спокойно и вкрадчиво, что начальник аэродрома подавился улыбкой, услышав слово «молодняк» от двадцатитрёхлетней девчонки.

— Ладно уж, не пущу. Только смотри у меня, другие машины тоже пробовать будешь.

— Конечно, буду. Но эту вы всё-таки никому не давайте, — легко улыбнулась девушка и вышла на лётное поле.

Она поселилась в маленьком деревянном домике в трёх шагах от аэродрома, у самой кромки леса, так, что в сумерках выкрашенные зелёным стены сливались с деревьями, и только по свету в окнах там угадывалось человеческое жильё. Домик, несколько лет уже стоявший без людей, выстыл и одичал, забыв, что это вообще такое — человечески руки. Женя привела его в порядок, выставила из подвала крыс, а с чердака летучих мышей, прикормила кошку и застелила всё коврами и пледами. На кухне появились разноцветные чашки и пузатый чайник, сервант довольно громыхнул дверцами, принимая на свои полки банки с вареньем, пачки чая и прочие прекрасности, а на окнах появились рисунки. Женя устроила себе уютный уголок на широком подоконнике второго этажа и по вечерам, когда солнце уже садилось и она, попрощавшись с самолётом, приходила домой, усаживалась туда с чашкой чая и книжкой, свешивая ноги в летнее небо, нежно щекочущее босые пятки через распахнутое окно.

Через два дня Женя раздобыла где-то белую и жёлтую краску и нарисовала на борту своего самолёта большую ромашку. Шеф, проходя мимо, только фыркнул и промолчал, но потом, когда они поднялись в воздух, долго смотрел, как по небу летит большая яркая ромашка, и невольно улыбался. Совершенно по-детски, если честно.

Рыжая девчонка, так внезапно появившаяся на почти забытом аэродроме, заинтриговала всех его обитателей. Из дверей ангаров ей вслед высовывались пилоты и механики, таскали ей охапки полевых ромашек и васильков и звали вечером в город гулять. А она улыбалась задорно и шла драить свой самолёт, ковыряться в моторе или проверять шасси, заливать керосин в гулкий бак или подкрашивать то тут, то там норовящую облезть краску, и у неё совершенно не было времени на всякие глупости.

Недели через две рано утром Женя, как обычно, запрыгнула в кабину и, лучезарно улыбаясь, стала копаться в настройках рации.

— Ну что, Динь, пора. Сегодня выходим в эфир.

Самолёту очень нравилось, когда она звала его Динь. Он охотно заурчал, разминая застоявшийся за ночь двигатель и раскручивая затёкшие винты. Вот сейчас, сейчас взлетим... Они оба больше всего на свете любили небо — девушка и её самолёт.

Набрав высоту и убедившись, что показания всех приборов в норме, Женя переключила рацию с общей частоты на новую, только что выставленную, и, набрав в грудь побольше воздуха, мягко и спокойно произнесла:

— В эфире Небесное радио. Доброго вам утра, мои хорошие.

Помолчала немного, прислушиваясь непонятно к чему — вокруг было только нежно-голубое утреннее небо, пропитанное светом, да ветер напевал свои беспечные песни, здороваясь с самолётом и его пилотом, подхватывая то правое крыло, то левое, то оба сразу и удивлённо рассматривая мелькающие лопасти винтов.

— Знаете, а сегодня удивительное небо. Хотя нет, что это я — оно всегда удивительное, просто сегодня такое спокойное и уютное, что хочется завернуться в него, как в пуховое одеяло, и дремать где-нибудь на облаке, по-кошачьи прищурив глаза...

Они летали долго, и всё это время Женя всё говорила и говорила, шептала, напевала, шутила, а иногда даже вскрикивала восторженно, когда ей удавался особенно сложный пируэт. А самолёт по имени Динь просто слушал её голос и с удовольствием выполнял все фигуры — ему ведь, как и ей, просто хорошо было танцевать в небе, рисуя причудливые узоры белым на голубом. Ромашка на его борту шелестела лепестками, а редкие барашки облаков испуганно разлетались в стороны, уворачиваясь от спятивших крыльев. Чего только не придумают люди, право слово...

С тех пор Небесное радио выходило в эфир каждое утро, ну или почти каждое — иногда Жене приходилось уезжать куда-нибудь, или она болела, или ей просто очень не хотелось вылезать из-под одеяла в хмурый, холодный и дождливый день. Тогда они летали вечером... Рыжая упрямая девушка не знала точно, как работает её импровизированное радио, но ей очень хотелось сделать мир чуточку светлее, а что может быть ярче и правдивее, чем то, что приходит в голову в небе? Погода не всегда была хорошей, небо — не всегда ясным, а голос девушки — не всегда радостным: иногда она рассказывала грустные истории, читала тоскливые стихи и даже просто молчала, но она откуда-то точно знала, что даже когда она молчит, напряжённо дёргая штурвал, уже боясь, что вот сейчас ещё один сильный порыв ветра — и разлетятся в щепки ветхие крылья, и не видать им с Динем больше неба... кому-то от неё тепло, кому-то — не одиноко. И крылья неизменно оставались целы, штурвал поворачивался в нужную сторону и самолёт выправлялся, каждый раз, к несказанному облегчению собравшихся на лётном поле обитателей аэродрома, удачно совершая посадку. Женя привычным движением отстёгивала ремень, переключала рацию на «официальную» частоту, тихо и ласково говорила самолёту: «Завтра опять летать. До завтра, и спасибо тебе,» — и выпрыгивала из кабины под неизменно-ворчливое:

— Опять всех перепугала, несносная девчонка! Спишу я твою развалину, как есть спишу!

Шеф, вытирая рукавом вспотевший лоб, вглядывался в её лицо — не бледная ли? Может, плохо ей? Испугалась? А Женя улыбалась так, как умела только она — одновременно чуть смущённо и насмешливо — и грозила шефу кулаком:

— Смотрите, спишете мой самолёт, я тоже уйду.

Степан Петрович прекрасно знал, что она не уйдёт. И может быть, даже не потому, что он никогда, наверное, не спишет этот несчастный — хотя нет, на самом деле очень счастливый — самолёт...

Очень скоро все забыли, что когда-то было иначе: каждый день Женя и Динь выводили на небе причудливую вязь, легко, а иногда и не очень выполняя фигуры почти высшего пилотажа, а из выключенных и сломанных приёмников то там, то здесь звучал мягкий, уютный девчачий голос — он рассказывал о том, как хорошо бывает в небе, и о том, как улыбаются люди на улицах, просто так, и о том, как смешно в первый раз поднимаются на лапы котята... Когда вам грустно и тоскливо, и одиноко так, что что-то болит и рвётся где-то под шестым ребром, слева... не удивляйтесь, если из много лет назад безнадёжно сломанного радиоприёмника к вам вдруг смешливо-ласково обратится незнакомая девушка:

— Доброе утро! Это опять мы, Небесное радио. Как вам сегодня спалось? Знаете, а небо сейчас похоже на голубую гуашь из детской палитры...

О СЕМЕЙНЫХ ЛЕГЕНДАХ

«Говорят, однажды он вернётся, и солнце засветит ярче, и птицы запоют громче, и будет это великий день, самый лучший в её жизни...»

Она порвала листок и выбросила его в окно. Просто ещё одна глупая легенда, ничего больше. Сколько их уже было... Невысокая рыжая девушка сердито громыхнула кастрюлями, которые только что вымыла и теперь, вытирая, убирала в шкаф.

— Тоже мне, герой... Тоже мне, «храбрец, каких не видел свет». Тоже мне «великий день»... Ну что за глупцы эти летописцы? Как можно быть такими наивными?..

Вернётся... Конечно, вернётся через пару недель, с очередной раной, со сломанной рукой и пригоршней синяков. Она снова будет перевязывать его раны, делать компрессы и кормить с ложечки, а он — виновато улыбаться, как всегда, и говорить, какой он у неё непутёвый дурак. Чтобы, выздоровев, однажды утром снова отправиться искать какой-нибудь чудодейственный цветок, добывать гномье золото или просто странствовать в своё удовольствие. А ей оставит клочок бумаги со словами: «Люблю тебя, сестрёнка!» на подушке и ворох грязных бинтов в углу.

— Герррой... — проворчала она, вдруг тревожно добавив. — Хоть бы вернулся, что ли...

— Госпожа Лара! — робко послышалось из-за двери. Девушка хотела сделать вид, что её нет дома, но после пятого окрика, поняв, что проситель упорнее стада баранов, нехотя поплелась открывать.

За дверью стоял очередной ученик летописца, ещё безусый мальчишка с ворохом бумаги под мышкой и пером за ухом. Лара снова вздохнула, но посторонилась, пропуская писца в дом. Ох и достанется же за всё это блудному братцу, когда вернётся...

Девушка посмотрела в сияющие глаза мальчишки, восторженно касающегося легенды в её лице... и послушно начала рассказывать всё с самого начала, уже в который раз. Как она ни сопротивлялась этому окружающему её героическому ореолу, достаточно было вот такого восхищённого легендой ребёнка, чтобы Сестра Героя, скрипнув зубами, начинала рассказывать истории о подвигах достославного рыцаря и великого путешественника.

Ведь нельзя отнимать у детей чудеса. Даже такие наглые, как это.

— Ну что, ушёл? — донеслось из-за открытого окна, как только Лара закрыла за маленьким летописцем дверь. Лохматая голова братца тут же высунулась из-под подоконника. — А ты говоришь всё лучше и лучше. Даже я заслушиваюсь и забываю, что в этот момент тебе больше всего хочется оттаскать меня за уши.

Она запустила в него мокрым полотенцем, но, увы, промахнулась.

— Я смотрю, на этот раз ты легко отделался.

Наглец довольно засиял единственным синяком под правым глазом.

— Чего ж вернулся, если тебя лечить не надо? — сварливо осведомилась она, не в силах сдерживать страх и тревогу, которые она прятала так долго, теперь, когда он наконец-то вернулся. Женская сущность, и ничего с ней не поделаешь.

— Соскучился, — просто ответил он и протянул ей до этого спрятанный за спиной букетик незабудок.

Она не стала сдерживать слёзы. Зачем? Она всегда плакала, когда он возвращался. Потому что если уж плакать, то от счастья.

Лара уже привыкла по утрам готовить брату завтрак, будить наглеца в полдень, просить его починить колесо от прялки, телегу, дверные ставни... Даже к тому, что в доме за два часа может закончиться вся еда, припасённая на неделю — привыкла. На этот раз он остался удивительно надолго...

Но однажды он влетел — порывистый, сияющий, растрёпанный, подхватил её на руки, закружил по комнате...

— Я только что! Слышал! Что в горах! Появился! Дракон! Я иду туда!!!

Она обняла его крепко-крепко, и, когда он удивлённо застыл посреди комнаты, всё ещё прижимая сестру к себе, поцеловала его в лоб:

— Возвращайся.

— Вернусь, — пообещал он, подхватил дорожный мешок, в который она успела таки сунуть краюху хлеба и ломоть мяса, и выбежал за порог.

Она стояла в дверях и смотрела ему вслед — легенде, рыцарю, герою... глупому мальчишке, которого всё тянет и тянет на подвиги. Лара знала, что однажды брату наскучат погони и приключения, и он вернётся домой, упрямый мальчишка, сумевший стать легендой. Для всех, кроме неё.

Она заперла дом и неторопливо зашагала к лесу, с удовольствием ступая босыми ногами по мягким летним травам.

Да, он был легендой, её брат, победивший столько чудовищ, освободивший столько городов... Наглый юнец...

Рыжая девушка переступила через ствол упавшего дерева на опушке... и исчезла, тихо и нежно уносясь летним ветерком в васильковое небо.

Да, он был легендой.

А она — сказкой, живущей в деревянном домике на краю далёкого леса. Сказкой, которая сбывается каждую секунду — шорохом трав, плеском воды в соседней речке, бабочкой, присевшей на ромашку... Детским смехом в деревне за рощей...

Иногда, как бы это ни было трудно, нужно всего лишь дождаться человека, которому ты нужен больше всего на свете. Однажды, когда ему надоест, он вернётся. И, может быть, она расскажет ему, легенде, которую знают во всех уголках света, как звонко светлеть рассветным небом в июне, как хорошо летается в высоких кронах, как это удивительно — прорастать травой по весне... Да, может быть, она расскажет ему об этом.

Если будет хорошо себя вести.

О БОЛЬНОЙ ДЕВОЧКЕ

Однажды мне приснился больной ребёнок. Вот просто так, ни с того, ни с сего: я сидела в кресле, закутавшись в тёплый клетчатый плед, пила чай с мелиссой и жасмином и смотрела в окно, где тёплый весенний дождь звонко смеялся, здороваясь с новорождёнными листочками, помогая им проснуться, сладко потянуться и засиять нежно-зелёным. Я немного замёрзла и грела руки о большую чашку в горошек, наслаждаясь непоседливым хвостиком пара, вдыхая его осторожно, потихоньку, чтобы не спугнуть...

Я допила чай, поставила чашку на стол, прикрыла глаза — всего на секундочку — и заснула. И мне приснился больной ребёнок.

Девочка. Она сидела, завернувшись такой же, как у меня, плед, и что-то читала. Рыжие пряди спускались на плечи из завязанного на затылке хвостика. Она казалась самой обычной девчонкой, но я откуда-то точно знала, что она больна. И болезнь её — непростая, но, увы, частая. Она не верит в жизнь.

Девочке было лет двенадцать, и она читала Марка Твена. Зачитывалась, как я сама когда-то, бессознательно чертила что-то на песке большим пальцем правой ноги, поправляла сползшие подтяжки и грызла травинку... Потом доходила до конца страницы, вспоминала, что всё это — всего лишь книга, вздыхала тяжело, переворачивала листик и снова погружалась в жизнь по ту сторону обложки. Она была счастлива, эта рыжая больная девочка с очень белой кожей — она, кажется, никогда не была на солнце. Только читала о нём. Читала, что под первым весенним солнышком на нос высыпают веснушки. Читала, что можно ходить босиком по траве и таскать яблоки из соседского сада. Как на васильковом небе выводят причудливые узоры ласточки, и как легко дышится в грозу... Да, она очень много читала, эта больная рыжая девочка.

Она вдруг подняла голову и увидела меня. Не испугалась, только удивилась чуть-чуть, но потом улыбнулась. Наверно, подумала, что я — что-то вроде книжного персонажа, появилась тут понарошку и через пару минут растаю в воздухе.

— Как здорово, что ты пришла, — сказала она, быстро листая книгу. — Расскажи мне, что такое... «лес»? В энциклопедии написано, что это когда много деревьев, но по-моему, странно, что все так много пишут просто о заборе из деревьев. Должно же в нём быть что-то особенное...

Она немножко смутилась собственной наглости, но глаза горели — ей, видно, давно было любопытно, а спросить не у кого.

— Лес, — я сажусь на пол около её кресла, обхватываю руками колени и мечтательно улыбаюсь. — Лес — это замечательная штука. Это живая тишина. Шорох листьев и разноголосый щебет птиц прямо над головой. Нежданный овраг, поросший папоротником и черникой, и вереск на опушке, и рыжие шляпки лисичек в покрытой росой траве, и чуть горьковатая земляника, и исцарапанные ноги, и локти в крапиве...

Она смотрит на меня, не в силах закрыть рот — изумлённо, недоверчиво.

— В какой книжке ты всё это прочитала?

— Ни в какой. Но я могла бы написать эту книжку. Ты разве не знала, что книги пишут люди, такие же, как я и ты?

Она помотала головой. Знала, конечно, просто не задумывалась никогда всерьёз.

— Пойдём, я покажу тебе.

Я схватила её в охапку. Она пыталась вырваться, но что такое чувство самосохранения против любопытства для девчонки двенадцати лет? Так, воздушный шарик.

Я не знала, где выход в этой комнате без окон и дверей, просто шагнула прямо в стену, и стена исчезла под моим сердитым взглядом. Потом ещё одна и ещё, пятая, седьмая... Как же глубоко она забралась! Но я очень-очень рассердилась и одним пинком разнесла последнюю, самую толстую стенку.

Спустила девочку на траву, босиком — а она сделала два шаг и остановилась, не в силах поверить. Боялась идти дальше — вдруг и этот мир из книжки, и эта рыжая, сильная — исчезнет, и снова будет комната без окон и тусклая лампа. Больно же всё-таки.

А потом она споткнулась. Или поскользнулась на мокрой траве, не знаю. Но она упала — прямо в крапиву, коленку обожгла и локти... Я уже думала, как бы половчее её схватить, чтобы обратно не убежала, а она... она вдруг подняла голову и рассмеялась — звонко, заливисто, счастливо. Потому что всё — настоящее. Трава, щекочущая босые ступни, жалящая крапива и греющее солнце. Настоящее!

Несколько часов мы с ней бегали по поляне и спотыкались, залезали на деревья и падали с них, перемазывались в земле и не могли оторваться от веток цветущей сирени... А потом она заснула. Просто очень устала, потёрла кулачками глаза и за минуту заснула, свернувшись клубочком в высокой траве. Я поцеловала её в покрывшийся веснушками рыжий нос и вдруг вспомнила, что я — сон.

И проснулась. В своём стареньком мягком кресле напротив распахнутого окна. А за окном была первая весенняя гроза.

И я вылетела туда — босиком, в лёгком платьице, без зонта или хотя бы шляпы — плевать. Лишь бы не сидеть за этим толстым слоем стен, лишь бы не забыть, что это такое на самом деле — гроза.

Я кружилась, жмурилась от лёгкости и света, танцевала что-то, ловила молнии на раскрытые ладони, как птиц...

Я могла бы написать об этом книжку. Может быть, даже очень хорошую книжку. Но я не буду. Почему? Попробуйте — сами поймёте.

 1    2

Стихи — Рассказы, сказки

строительный ресурс http://okvsk.ru/ . мотоциклы kawasaki

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com