ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир ЗОРЯ


Об авторе. Содержание раздела. Контактная информация

ПРИВЕТ, ПАХАН!

Окончание. Начало здесь

..................................................................................

На поляне, на фоне вековых елей с поникшими от снега ветвями, стояла «избушка на курьих ножках». Вернее, нога была одна. Старый, маленький сруб стоял на высоком пне, который вцепившимися в землю корнями действительно напоминал гигантскую птичью лапу. Вокруг все было истоптано, а под избушкой, высунув язык и часто дыша, молча прыгал Пахан... Судя по возбужденному состоянию пса, там кто-то есть... Но почему Пахан не лает?

Я не спеша обошел вокруг покосившегося ветхого строения. На гладком, сизом от времени пне, под самым срубом со всех сторон были видны глубокие борозды от медвежьих когтей. Береста на крыше покоробилась и кое-где провалилась. Окон не было. С трудом дотянувшись, я зачем-то постучал стволом ружья в грубо сколоченную деревянными гвоздями дверь. Если бы мне ответил старушечий голос, я в тот момент, наверное, не очень бы и удивился.

 

Сломав сухую сучковатую лесину, приставил ее к порогу и забрался наверх. Дверь поддалась неожиданно легко, и вместо страшного скрипа я услышал нежнейший «малиновый» звон. Чудеса продолжались. Только сейчас я увидел небольшой, величиной с детский кулак, колокольчик. Он висел под коньком на длинной кожаной тесемке, которая порвалась, как только я за него взялся. На колокольчике, покрытом зеленовато-сизой патиной, старорусским шрифтом было написано: «Завод Спиридона Клювикова». Едва я по-пластунски продвинулся за порог, как вдруг на голову прыгнула какая-то волосатая тварь. Содрогнувшись от омерзения, я сорвался с крыльца и заскользил, сшибая сучки, вниз по жерди. Сидя на снегу, сквозь летающий вокруг пух смотрел, как оправившийся от испуга Пахан треплет отброшенную мной связку лебединых шкур.

Выплевывая изо рта пух, я случайно раскусил попавшую на зубы крошку и замер: ...да ведь это же табак!... Нестерпимо захотелось курить. Схватив ружье, я быстро влез наверх. Под крышей висели связки соболиного и песцового меха. Несколько десятков полуистлевших шкурок. Это был заброшенный охотничий лабаз. Но главное, все было пересыпано табаком! Расстелив шерстью вниз кусок лосиной шкуры, я стал стряхивать на нее с пушнины табачные крошки. Затем, как старатель крупицы золота, собирал их на ощупь, среди шерсти и пыли, и клал на оказавшийся под рукой кусок бересты. Когда снимал очередную связку, на пол упала небольшая, похожая на женский ридикюль, сумочка из оленьего камуса. На ней с удивительным вкусом, мелким бисером был вышит орнамент. Светлый мех сумки красиво сочетался с окантовкой из синего и оранжевого фетра.

 

Я раскрывал ее медленно, как страстный картежник вскрывает последнюю, решающую карту, боясь вспугнуть удачу.

— Есть!!! — это была махорка. — Почти половина кисета! Вот сюрприз будет для наших!

Высыпая в сумку собранную мной махорку, я заметил на бересте каракули. Чтобы прочесть надпись, пришлось поднести находку под пыльный луч, пронизывающий крышу. Химическим карандашом, как будто детской рукой, были нарисованы печатные буквы: «АМПУТА АТЕЦ САВСЕМ ПЛАХОЙ ПРИХАТИ». Под впечатлением этого телеграфного текста, я машинально свернул самокрутку и присел на пороге. После двух затяжек елки перед глазами поплыли, и я снова чуть не свалился с лабаза.

 

...Интересно, прочитал ли записку Ампута? Когда же это было? Судя по ветхости шкур, задолго до Войны. Не иначе, как и Ампуту где-то смерть подстерегла. В то время зверь здесь, конечно, был непуганый. Сколько же оленьих пастбищ и заповедных лесов потерял с того времени этот добродушный и по-детски наивный народ! Вспаханная гусеницами вездеходов тундра, мазутные реки и вездесущие вертолеты, увозящие детей в ненавистные им школы-интернаты... А кольцо все сужается, и все больше аборигенов убегают из него в алкоголизм. Неужели вырождение народностей — неизбежная плата за прогресс? Чей?! И прогресс ли?!

 

Поплевав на пальцы и загасив окурок, я аккуратно высыпал остатки табака в кисет и спрыгнул на землю. До реки должно быть уже недалеко. Попрыгав, чтобы согреться, я закрыл лабаз и отбросил подальше лесину. На опушке обернулся. Солнце, склонившись на вторую половину дня, светило уже не так весело сквозь легкую дымку. Пахан все так же лежал посреди поляны в позе Сфинкса, пожирающего лебедей. Тихонько свистнув ему, я вошел в темнеющую чашу.

Все же не дурак был Ампута. В этих дебрях только с воздуха можно заметить его лабаз. И то случайно. Что-то долго тянется ельник. Неужели иду вдоль реки?

Я резко повернул направо, и вскоре почувствовал под ногами твердую почву. Эта была одна из звериных тропок, которые всегда можно встретить у таежных рек и озер. Старые ели постепенно уступали место высоким соснам, трупы которых с вывороченными корнями то и дело преграждали путь. За каждым поворотом тропы я ожидал увидеть под корягой черную шею глухаря и давно снял с плеча ружье, готовый в любой момент взвести курок. В таких местах глухари клюют мелкие камешки, чтобы перетирать в желудках молодую хвою и листья багульника.

 

Пахан все еще не появлялся и мне оставалось полагаться только на себя. Проходя рядом со старой елью, я нагнулся под ее ветвями и... До сознания дошел какой-то диссонанс в только что увиденном. Еще не поняв, в чем дело, я сделал шаг назад и осмотрелся. Передо мной среди корявых, черных ветвей выделялась неуместностью здесь ровная, как стрела, ветка. Но самым удивительным был наполовину вросший в ствол массивный, кованый наконечник у ее основания. Это была действительно стрела, подобную которой я видел в Тюменском музее рядом с самострелом. Представив траекторию ее полета, я потоптался метрах в пяти от тропы. В месиве из снега и ягеля, кроме сухих веток, ничего не было, но мое внимание привлекли странной формы сугробы на открывшейся взору прогалине. Более мрачного места я не видел.

 

Почти физически ощутимая тревога, как перед страшной грозой, витала в звенящем от тишины воздухе. На фоне сплошной белой стены ельника, над поляной, гигантским черным спрутом нависал вздыбившийся вместе с землей корень огромной повалившейся сосны. Под этим монстром склонившийся во все стороны подлесок напоминал вурдалаков, застывших в разных позах под белыми саванами. Казалось, отвернись, и весь паноптикум оживет. Будто по дьявольскому сценарию, снизу, из поймы, донесся жуткий крик птицы, похожий на младенческое «У-а-а». Нагнувшись над небольшим вытянутым сугробом, я веткой смахнул снег и отшатнулся.

 

На меня в упор смотрела человеческая глазница! Желтые зубы скалились в злорадной усмешке. Дальше показались клочья одежды и торчащие ребра. Грудная клетка у бедняги оказалась развороченной. Такую рану мог нанести только медведь. Страшная смерть.

За спиной вдруг раздался негромкий звук, похожий на вздох. Бросив руку на цевье ружья, я резко обернулся. В метре от меня плавно покачивалась сосновая ветка, сбросившая с себя непосильный груз. Я смотрел на нее, а нога ощупывала под снегом длинный предмет. Еще не нагибаясь за ним, я догадался, что это ружье. На ложе оказались следы медвежьих клыков и когтей. Затвор же намертво приржавел к патроннику.

...Ну кто же ходит на медведя с берданкой 32-го калибра! С ней только белковать. Ханты стараются вообще не задевать медведя, он для них — тотемное животное. Если случайно и убивают его, то устраивают целый ритуал с песнопениями и танцами вокруг головы и все валят на русских...

 

Выше на холме лежал полуразвалившийся ящик, срубленный из бревен лиственницы. Только увидев выступающий из-под снега остов оленьих нарт и узкое днище долбленой лодки, я понял, что это не простой сруб.

Ханты, по обычаю предков, не закапывали умершего, а заворачивали в шкуры и клали с ружьем в такой саркофаг. Рядом, подобно древним египтянам, оставляли его вещи, которые могли понадобиться в иной жизни.

Значит, медведь достал Ампуту после смерти.

...А может быть, это скелет его отца?..

Вдруг появилось чувство, будто я нахожусь у входа в потусторонний мир и пытаюсь заглянуть в замочную скважину.

 

Уже уходя от этого таинственного места, оглядывая верхушки деревьев, я чуть было не споткнулся о перевернутый вверх дном котел. Вспомнилось, как вокруг такого же, снятого с очага, ужинала хантыйская семья. Они руками доставали из него что-то и с аппетитом ели, добродушно поглядывая на меня. Неискушенный человек вряд ли узнал бы в гладкой длинной тушке с вытянутой головой, с черными на выкате глазами и тонким, как шило, хвостом, белку. Скорее, она была похожа на другого известного всем зверька. Тогда от угощения, содрогнувшись в душе, я вежливо отказался. Сейчас был бы менее привередлив. Дважды сегодня я встречал под соснами паутину беличьих следов, но возвратиться с охоты с такой «дичью» не позволяло самолюбие.

Вдруг сосны расступились, и от неожиданной высоты перехватило дыхание. Будто из кабины вертолета, передо мной открылась широкая панорама с петляющей в пойменных зарослях темной рекой. Подмыв высокий песчаный берег, Пунга оставила под моими ногами посеребренную подкову старицы. Отделенный от излучины реки узким перешейком, этот кусок старого русла был окружен плотной стеной старых елей. Старица заканчивалась большой полыньей, рядом с которой на льду чернели лунки, сделанные выдрой. А вот, кажется, и лосиный след. Почти по всей пойме, появляясь на белых проплешинах и вновь теряясь в зарослях, по снегу тянулась извилистая борозда.

 

За рекой изрытые оврагами холмы были покрыты седой щетиной редколесья и напоминали морщинистые щеки великана. Дальше они выполаживались и пропадали в синей дымке. Переведя взгляд выше, я не поверил глазам. Ведь всего четверть часа назад небо было чистым.

Сейчас с севера сплошной стеной, будто прорвав плотину, на меня двигался гигантский вал. Такое небо я видел только однажды, на Ямале, но запомнил то ненастье надолго.

Так вот отчего замерла природа. Все живое сейчас прячется в пойме. До сих пор для меня остается загадкой, почему я сразу не повернул к лагерю, чтобы успеть пройти до пурги хотя бы часть пути и не искушать судьбу? Какой азарт или комплекс увлек меня вниз? Ведь умом я прекрасно понимал, какое сейчас начнется светопреставление и чем это может кончиться!

 

Быстро достав из кармана куртки абрис, я нашел на нем «свою» старицу и огрызком карандаша поставил у ее берега точку. Сориентировав разглаженный на колене обрывок кальки по сторонам света и воспользовавшись стволом ружья, как линейкой, провел между лагерем и старицей жирную черту. Затем, приложив к ней компас, «взял» обратный азимут.

Рассовав все по карманам, тщетно вслушиваясь, не подаст ли голос Пахан, я, как кролик на удава, посмотрел на небо. Клубясь, как лавина, тысячеголовое серое чудовище темным брюхом уже вползало на холмы за рекой.

Тут же, опустив глаза, я шагнул с обрыва. Бесшумно и плавно, вспомнив все свои горнолыжные навыки, скользил на пятках по песчаному склону. Через минуту, когда я уже стоял в сугробе на кромке болота, откуда-то сверху, будто с небес, донесся далекий лай. Судя по собачьему азарту, там белка. Под ней Пахан долго прыгать не будет и скоро меня догонит... А вдруг глухарь?.. Но сейчас мне не давали покоя следы у реки, и я направился в заросли.

 

С севера уже тянуло сыростью, и в этом густом, низинном воздухе улавливался посторонний запах. Я знал, что он из моего детства, и мучительно пытался вспомнить, где и... Медленно, едва дыша, я опустился на колено. Если бы это происходило ближе к цивилизации, я бы решил, что впереди, метрах в тридцати от меня, на багульнике пасется корова. И этот запах... Конечно же, это запах бабушкиного хлева. Сквозь ельник я успел увидеть только длинное туловище, поросшее темной шерстью и почти такую же длинную, опущенную к земле шею.

...Лось!? А у меня ведь в левом стволе «нулевка» на глухаря!..

Осторожно заменив патрон, я надвинул на голову вылинявший капюшон и выглянул из укрытия. Это был не лось, а огромный медведь. О такой встрече я тайно мечтал много лет. Он тоже поднял лобастую, похожую на закопченный чугунный казан голову, и несоразмерно маленьким глазом посмотрел в мою сторону. Затем голова так же медленно опустилась, и я снова присел в нерешительности.

 

...Нужно подождать пса. Вот сейчас собака могла бы отвлечь на себя и удержать зверя. Где его носит?! Если б не эта сеть мелких веток впереди!.. Мои самодельные пули легко могут от них срикошетить и тогда... Со слабой надеждой я обернулся на голый ствол высокой лиственницы... Не успею. Но чем этот шатун так увлечен?

Решив все же найти среди веток «окошко» для прицельной стрельбы, я уже смелее высунулся над лапником. О медведе абсолютно ничего не напоминало. Легкомысленно выйдя из ельника, я взвел оба курка и, стараясь не наступать на сучья, медленно двинулся вперед. Вот и бугор, который закрывал голову и ноги зверя. За ним, на склоне среди елей, лежали покрытые снегом толстые стволы горельника. Трудно сказать, от которого из чувств больше, страха или охотничьего азарта, сердце стучало, как молот. Из-за любой чернеющей корнями валежины мог подняться зверь. Не дай Бог, — медведица.

...Но где следы? Не привиделся же он мне?! О Боже...

 

От того, что я увидел за буреломом, к горлу подступил ком. На два — три метра вокруг снег был забрызган кровью. От места пиршества в чащу уходил след лапы, шириной почти в четверть метра.

...А почему у крови фиолетовый оттенок?... Только теперь я обратил внимание на заросли невысокого кустарника, покрытого сизыми ягодами. Шатун объедал голубику. Я знал, что «медвежья болезнь» — не сказки, и уже однажды имел возможность убедиться, что медведь на самом деле «обделывается» при внезапном испуге, но чтобы так...

Неожиданно из кустов выбежал Пахан и начал мотаться по следу. По его преувеличенной старательности мнительный человек, вроде меня, мог заподозрить, что пес до последней секунды сидел в кустах и выжидал, чем все это закончится... Витек разве хорошему научит? Упустить такой трофей! Но, может, не все еще потеряно?..

 

Почти бегом я устремился по следам двухметровых прыжков зверя. Пахан бежал впереди, но часто возвращался и садился, поджидая меня... Какая трогательная забота, медведь тебя подери! — слегка пинал я его под зад. Чувствует, кто из них двоих настоящий пахан...

Обнаружив в ивовых зарослях пустую медвежью лежку, я понял безнадежность затеи и с тяжелым сердцем повернул обратно. По кратчайшему пути, почти не поднимая головы, быстрым шагом возвращался к коренному берегу. По пятам за мной шла закрывшая уже полнеба белая пелена.

 

— Ко-ко-ко-ко... — по-куриному закричала впереди глухарка, и сразу залаял Пахан. В это время я выходил из пойменного леса и увидел копалуху, которая усаживалась на голую верхушку самой высокой лиственницы. Пес поднял ее с заросшего багульником болота и с лаем несся вверх по склону. Мне же, чтобы незаметно подойти на выстрел, нужно было обходить старицу. Этот вариант я сразу отбросил. С потемневшего неба ветер уже начинал приносить первые хлопья снега. Пригибаясь к кочкам и пытаясь укрыться за чахлыми сосенками, я медленно подбирался к обрыву. Пахан, невидимый за откосом, монотонно лаял и со своей задачей пока справлялся... Только бы от избытка чувств не начал царапать дерево! Ну, еще хотя бы метров десять!..

Я опустился на колени и, утопая в моховой перине, стараясь не выпускать из виду дерево, пополз по абсолютно открытому месту. Сидевшая хвостом ко мне, с вытянутой к земле шеей копалуха завертела головой и встревоженно закудахтала.

...Стрелять?.. — далеко... Сейчас она взлетит!!!

Приложившись щекой к прикладу, я никак не мог сдуть упавшие на планку ствола крупные хлопья снега. В последний момент поймав на мушку уже поднявшую крылья глухарку, я нажал курок. Вместо того, чтобы кувыркаясь и ломая сучья, падать вниз, курица, слегка снижаясь под кронами сосен, удалялась вглубь леса. Как вопль отчаяния прозвучал второй мой выстрел вдогонку.

 

Срываясь и вновь карабкаясь, я выбрался на бугор и, тяжело дыша, побежал по собачьему следу вглубь леса. Ветер уже шумел в кронах деревьев и сыпал в лицо горсти снега. В такую погоду на дереве Пахан ее, конечно, не учует. Едва разбирая след, я налетел на пса, треплющего что-то под валежником... Неужели она? — не хотелось обманываться. Слава тебе, Господи!!! Отобрав у Пахана, я поднял за единственную лапку то, что осталось от глухарки. Ну что же, во всяком случае он съел свою, честно заработанную половину. Бросив в рюкзак кусок курицы, я с деланной ласковостью потрепал за теплую холку виновато смотрящего на меня пса: ...Хо-о-ороший песик...

Только теперь, пережевывая припасенную с утра последнюю галету, я начал осознавать серьезность нашего положения. Достав компас, определился с направлением, и мы, не мешкая, тронулись в путь. В усилившемся снегопаде, будто в облаке, я уже не мог ориентироваться по деревьям и все чаще останавливался и сверялся с компасом. Пахан, понимая, в какую мы попали переделку, постоянно держался рядом. Окружившие нас замшелые стволы с корявыми сучьями напоминали лесных чудищ. Раскачиваясь и скрипя зубами, они хватали цепкими лапами, будто боялись, что я унесу их вековую тайну. Главное было — уберечь глаза, и я прикрывал их выставленным вперед, как щит, прикладом. Каждый просвет в ельнике принимался за долгожданное болото и каждый раз разочаровывал.

 

Я начинал сомневаться в исправности компаса, но, наконец, мы вышли на открытое всем ветрам пространство.

Одежда на мне висела клочьями, исцарапанные руки и лицо саднили от пота и таявшего снега. Сугробы на болоте намело выше колена, и было ясно, что метель надолго. Чувствуя себя внезапно ослепшим, понимая, что в такую пургу можно пройти рядом с палаткой и не заметить ее, я упрямо шел по компасу, еще надеясь каким-то чудом опознать местность у лагеря. Чтобы как-то ориентироваться по расстоянию, попытался от начала болота считать шаги. Однако из этой затеи ничего не вышло, и с еще большей приблизительностью я стал измерять пройденный путь временем. Пахан, утопая в снегу по самую морду, шел за мной по пробитому следу. Толкавший нас в спину ветер, теперь порывами налетал со всех сторон. Провалившись в болоте несколько раз по пояс, я уже лез напролом, проклиная и пургу, и Север, и свою работу.

Мы обошли уже несколько бугров похожих на наш и, судя по времени, давно прошли эти проклятые шесть километров. Зловеще и неотвратимо сгущались сумерки.

 

И вдруг я увидел следы. Было похоже, что прошли люди, но в какую сторону? Борозду в снегу заметало на глазах. Слегка отогрев под теплым собачьим брюхом онемевшие пальцы, я несколько раз выстрелил. Ответом был все усиливающийся свист ветра.

...Так вот же «грива»!!! От нее рукой подать... Окрыленный, я побежал по следу к темнеющему горельнику, споткнулся...

По мере того, как я узнавал кривую жердь, брошенную час назад, меня все больше охватывала паника. Сдирая до крови кожу, я карабкался на черный ствол уцелевшей лиственницы, как будто в колючей мгле мог что-то рассмотреть.

Взять себя в руки мне помог своим лаем Пахан. Барахтаясь в сугробе в стороне от следа, он звал за собой. Обойдя пса и пробив в том направлении след до ближайшего бугра, я на всякий случай открыл компас и посмотрел на светлячок стрелки. Обогнавший меня Пахан ждал у следующего наноса.

Продвигаясь таким образом на подгибающихся ногах неизвестно куда, вдруг, в вое ветра я услышал далекий выстрел. Затем еще. Стреляя в ответ и уже увидев в темном небе тускло-зеленое пятно ракеты, я опустился в снег рядом с обессиленным псом. Значит, вертолета не было.

 

Кто мог тогда предположить, что он прилетит только через долгих тринадцать дней непрерывной пурги! Накануне, во время одного из радиосеансов, мы услышали радиограмму Варлаамова в Березово: — «Отряд изыскателей в районе Колы-Хулюмских болот терпит бедствие. Просим организовать санрейс «МИ-8». Оплату гарантируем».

К тому времени у нас даже мозоли от орехов на языках успели зажить. Почти до последнего дня Витек добросовестно растянул банку с луком, но... О человеческая неблагодарность! Вместо признательности он получил только обидную для советского рецидивиста кличку Чиполлино.

«Собор Парижской Богоматери» был давно скурен от корки до корки, и лишь на дне моего рюкзака затаился исписанный мелким девичьим почерком листок.

 

* * *

 

Из засыпанной снегом до трубы палатки мы забирали только личные вещи. Между раскладушками Витька и Феликса, в багульнике, обнаружилась банка сгущенки, но, к чести мужиков, ни сейчас, ни позже, никто не пытался устраивать на этот счет разборки.

В вертолете, под шум винтов, расплывшийся в улыбке казымский радист обносил всех газетным кульком, в котором оказались домашние пирожки с капустой. Он весело хлопал каждого по плечу, не замечая только сидевшего в хвосте, среди рюкзаков, пса.

А вечером, во время шумного застолья на подбазе, в комнату вошли участковый милиционер и районный опер. В наступившей тишине, по осунувшемуся сразу лицу Витька, мы поняли, что пришли за ним. — «Виктор Федорович Куринной после освобождения обязан находиться под надзором милиции в городе Лабытнанги. За умышленное...». С большим трудом мы уговорили служивых подождать с арестом до утра. После этого визита хотелось напиться.

 

В Надыме Субботину нужно было задержаться на базе, поэтому я улетал на Москву один. В звеневший гусеницами вездеход, подвозивший меня в аэропорт, в последний момент запрыгнул Пахан. В порту он настойчиво пытался протиснуться мимо стюардессы за мной в салон. Только когда убрали трап, пес перестал скулить и бегать и, видимо поняв, что его оставили, сидя в сторонке, внимательно смотрел на иллюминаторы самолета.

...Хотя бы таранкой его на прощанье угостил... — досадовал я на себя.

Все дальше за бортом оставалось пережитое. Долгожданный блистательный мир уже владел моим воображением.

 

* * *

 

В городской суете все реже вспоминался мой спаситель.

Следующей весной Пахана я уже не встретил. Говорили, будто его видели в сейсмологической экспедиции. Соседи — геофизики действительно брали пса зимой в тайгу, но вернулись без него. Прибился где-то к хантам, — решил я.

Спустя несколько лет в одном из заполярных поселков меня чуть не сбила с ног проносившаяся по улице свора собак.

— Пахан!!! — окруженный разгоряченными псами, я протянул у нему руку, но... увидев знакомый оскал, будто наткнулся на стену. Через секунду опьяненная свободой стая уже мчалась дальше, а я обескураженно смотрел вслед... Обознался?..

 

* * *

 

Все это мне напомнила заснеженная кедровая ветка, изображенная на коробке с зубной пастой. В духоте пыльного базара она поразила меня, как путника — мираж оазиса. Я не слышал, что рассказывал о целебных свойствах хвои юный торговец, не замечал натыкавшихся на меня, будто ослепших в этом фальшивом мире, людей... «Лесной бальзам». Вкус кедровых орешков. Аромат дальних странствий... Горькая радость. Сладкая мука. Удивительный вкус.

Дума про атаманаНе выходи, зверь! — Привет, пахан! — Мертвая петляВедьмакДемоны и ангелыЗя!!!

Картины и поделки из природных материалов

Об авторе. Содержание раздела

«Раб, прикованный к крыльям». (Владимир Клепиков)

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Assa abloy dc140.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com