Джордж Гордон БАЙРОН ЛАРА ПЕСНЬ ВТОРАЯ 1 2 3 4 5 6 7 8 20. А Лара задыхался всё сильней, И паутина чёрная теней Глаза всё больше застила — и вдруг В объятьях верных, хоть и слабых рук, Он вытянулся, страшно задрожал, И к сердцу руку Каледа прижал. Оно не бьётся — бесполезно ждать! Не верит паж, не хочет он прервать Пожатья леденящего — но нет, Не ощутит он трепета в ответ. «Оно стучит!» — безумные мечты! Лишь то, что было Ларой, видишь ты. 21. Паж так смотрел, как будто прах немой С надменной не был разлучён душой. Когда же отдал он чужим рукам Умершего, потом был поднят сам, И в пыль земную, на его глазах, Упала прахом, отходящим в прах, Та голова, что на груди бы он Покоил вечно, охраняя сон, — Кудрей не рвал он, шагу не ступил, Стоял, смотрел, пока хватало сил, Но вот не вынес, рухнул, —недвижим, Как тот, который был им так любим. Кого любил... Да нет, груди мужской Дышать любовью не дано такой! Минута эта пыткою была, Что с правды до конца покров сняла. Ему спешат помочь и грудь открыть, И тайна перестала тайной быть; Вернувшись к жизни, паж не прячет глаз. И что до чести женской ей сейчас! 22. Вдали от спящих предков Лара лёг; Глубок его затвор — и сон глубок, Хотя молитвой холм не освящён И в мрамор не одет. Оплакан он Единственной, кто всё ещё скорбит, Когда народом павший вождь забыт. Впустую ей вопросы задают, Угрозы в ход пошли — напрасный труд; Не вызнать, как она за тем пошла, В ком так немного видели тепла. За что могла любить его она? Да разве страсть от воли рождена! Он мог быть нежным: не глазам глупца Прочесть, как бьются сильные сердца, Когда полюбят; ведь суровый дух Едва ли станет изливаться вслух. Необычайно каждое звено В цепи, её приковывавшей — но Ей нестерпима б исповедь была, Другим же на уста печать легла. 23. Он был зарыт — и кроме раны той, Что принесла душе его покой, Сплошные шрамы видели на нём. Добытые давно, в краю ином, Они одно гласили: спору нет, Стране борьбы он отдал свой расцвет; Там кровь лилась; но тайною для всех Его геройство будет... или грех? А Эццелину, кто ответ бы дал, В ту роковую ночь конец настал. 24. В ту ночь крестьянин (вот его рассказ) Рубежной шёл долиною. Как раз На небе серпик Цинтии исчез, Зарёй поборот. Раб в господский лес Пришел набрать дровец, чтоб их продать — Не то пришлось бы детям голодать. Река, что земли Ото отсекла От графства Лары, перед ним текла; Вдруг — топот конский. То к реке спешил Из чащи всадник. Переброшен был Плащом накрытый груз через седло; Лицо ездок сокрыл, склонив чело; Нежданный вид, что страшен в час ночной! Не преступленье ли всему виной? И стал крестьянин, прячась, наблюдать, Как незнакомец спрыгнул, сдёрнул кладь, Как на берег втащил её с трудом И сбросил в воду; долго ждал потом, Смотрел — отворотился — прочь шагнул, Но бросил взор назад, и вдруг свернул Вослед теченью, точно взгляду мог Поведать слишком многое поток. Тут он нагнулся к скопищу камней, Оставленных разливом вешних дней, И те, что покрупнее, стал хватать, И в воду их, прицелившись, метать. Вперёд прокрался раб; незримый сам, Теперь он видел всё: его глазам Предстала грудь под пеленой воды, На платье точно вспыхнул луч звезды; Но, лишь крестьянин, пристальней взглянул, Ударил камень в труп, и тот нырнул, А выплыв, был почти неразличим В багровой мути, взвившейся за ним. Но вот он канул; взвихрилась вода, Разгладилась — и всадник лишь тогда Вскочил в седло; и вмиг ударом шпор Погнал он прочь коня во весь опор. Он в маске был; а что до мертвеца, То взгляд раба бежал его лица; Но на груди носимая звезда Была приметой рыцаря всегда; На платье Эццелина этот знак Видали в ночь, что завершилась так. Прими его Господь, коль он убит! А труп неузнанный был в море смыт. Поверь из Милосердья одного, Что всё ж не Лара умертвил его. 25. И Лара — Калед — Эццелин — ушли, Надгробий им равно не возвели! Где вождь скончался, там и паж угас, За нею зря являлись много раз; Сломило горе гордый прежде дух, Был тихим плач — а чаще взор был сух; Но верила она, что Лара здесь, И все попытки прочь её увесть Одно лишь бешенство будили в ней: Тигрица, потерявшая детей! Коль все ушли — томиться здесь вольна, К виденьям обращается она. Печаль не устаёт их рисовать И в жалобах с мольбою к ним взывать. Она сидит под липой, где легло В колени ей холодное чело; И память возвращает ей назад Последнее пожатье — слово — взгляд. И срезанный когда-то чёрный жгут Своих кудрей — прикладывает тут К земле она, как будто вновь и вновь Бесплотному унять пытаясь кровь. То речь за них двоих ведёт одна, То вскакивает в ужасе она И вся дрожит: почудился ей вдруг Его гонитель, некий злобный дух. Она зовёт вождя скорей бежать — И наземь опускается опять; Закроет лик истаявшей рукой, Иль чертит знаки на земле порой... Близ Лары, наконец, она легла — Явила верность, тайну унесла. Перевод Марины Золотаревской. 1 2 3 4 5 6 7 8 Другие переводы М.Золотаревской: Урсула Ле Гуин. «Ребенок и тень», эссе, Лорд Дансени. «Чудесное окно». Рассказ. Проза Марины Золотаревской Стихи в очерке Аллы Ходос | 
