Джордж Гордон БАЙРОН ЛАРА ПЕСНЬ ПЕРВАЯ 1 2 3 4 5 6 7 8 18. Отравлен он презреньем ко всему; Затем ли, что был ведом ад ему, Скиталец-дух, он чужд земле живой, Низвергнутый, он мир утратил свой. Мечтам поверив тёмным, выбрал он Опасности, и чудом был спасен — Зачем! Их память он в душе сберёг, Как утешенья и тоски залог. Ему щедрей отпущен дар любить, Чем всем созданьям праха, может быть; Он минул истину в благих мечтах, И после — зрелость, молодости крах, Сознание, что он мираж ловил, Растратив даром столько лет и сил; А вихрь страстей, отбушевавший в нём, Лишь выжег пустоту своим огнём И лучших чувств жестокий вызвал спор. Но сохранив гордыню до сих пор, Он мнил, что не на нём лежит вина, Что с ним природа стыд делить должна, Что плоть виновна: дух она гнетёт, Пока червям на пищу не пойдёт. Теперь добро и зло он спутать мог, В деяньях добровольных видя рок; С обычным себялюбцем несравним, Благополучьем жертвовал своим Для прочих — не затем, что их жалел, И не затем, что долг ему велел; То гордость извращенная звала На недоступные другим дела; Подчас, таким порывом сбит с пути, Он мог до преступления дойти. В паденье и в паренье столь далёк От всех, кого он рядом видеть мог, Он разорвать стремился с ними связь, Добром иль злом от смертных отделясь. Их мир отринул с отвращеньем он, И мысль его в своём воздвигла трон; И жизнь, что где-то у подножья шла, В нём крови растревожить не могла; Ах! Если бы и прежде грех не жёг Оледеневший нынче крови ток! Идя меж тем с людьми путём одним, В делах, в речах от них неотличим, Узде рассудка подчинился он. Не разум — дух безумьем поражён. Он в откровенья пустится навряд, Что оскорбить могли бы общий взгляд. 19. В нём тайны холод чуяли они, Он сам любил, казалось, быть в тени, Но даром обладал — иль, может быть, Искусством — не давать себя забыть. То не любовь была и не вражда, Не подберёте слова никогда, Но встреча с ним не минет зря для вас, Вы спросите о нём в который раз; О чём бы с ним не говорили вы, Нейдут его слова из головы; Раз навсегда в душе запечатлён Приязнью или ненавистью он; Зачисленный в друзья иль во враги, Заполнит он сознанья тайники; К его душе не подступиться вам, А в вашу он меж тем вселился сам; Он всюду с вами; вас влечёт к нему Против сознанья; воле и уму Вовек сетей незримых не порвать: Не хочет он забвенья даровать! 20. На праздник в круге рыцарей и дам — Всех знатных и богатых встретишь там, В чертоге Ото, — Лара приглашён; Высокородный, с честью принят он; Отменный вышел пир и славный бал, И шум веселья стены сотрясал, И в танце свита красоты неслась — Здесь грация с гармонией сплелась. Благословен счастливый этот круг: Слиянье душ, соединенье рук! Тут просветлеет самый хмурый лик И юношей узрит себя старик; А Юность, упоением полна, Вообразит, что в рай унесена! 21. Казалось, Лару тешит вид такой, Ты б не сказал, что он томим тоской; Порхающих красавиц он следил, Чей легкий шаг и эха не будил; Скрестивши руки, прислонился он К одной их длинных мраморных колонн, Не видя, что за ним самим сейчас Следит сурово пара чьих-то глаз — Стерпеть такое Лара б мог навряд. Вот ощутил он этот цепкий взгляд, И меж гостей чужак ему предстал. Тот явно лишь за Ларой наблюдал, Не будучи замечен до сих пор; Теперь он уловил ответный взор: Вопрос, тревогу, изумленье, страх, У Лары промелькнувшие в глазах; Но что до пришлеца — в чертах его Толпа б не прочитала ничего. 22. «Он самый!» — гость неведомый сказал, И словно эхо обежало зал. «Он самый!» — «Кто же он?» — пошло вокруг, Достиг и слуха Лары этот звук; Гул изумлённый рос со всех сторон; Тут многие смешались бы, а он, Не пряча глаз, не изменясь в лице, И словно позабыв о пришлеце, Чей вид его сперва так поразил, Холодным взором далее скользил, Покуда резкий смех не прозвучал: «Что делает он здесь?» — пришлец вскричал. 23. Уж эту речь спокойно перенесть Едва ли Ларе позволяла честь; Весь подобравшись, обернулся он, Но был скорее твёрд, чем возмущен, Когда холодным тоном произнёс В ответ на издевательский вопрос: «Мне имя — Лара; назовёшся сам, — Сполна твоей учтивости воздам. Что дальше? Я без маски пред тобой, И мне не страшен твой вопрос любой». «Любой вопрос? Иль нет ни одного, Что нестерпим для слуха твоего, Хотя в душе нашелся бы ответ? Вглядись в меня! Узнал? Неужто нет? Ты памятм обязан долг платить, Какой и вечность не могла б скостить». Его обводит долгим взором тот, Но, кажется, не то не узнаёт, Не то узнать не хочет; промолчав, И головой с презреньем покачав, Он собирался было отойти, Но был удержан сразу: «Погоди! Ещё два слова! Отвечай тому, Чей род едва ль уступит твоему, Меж тем как сам — не хмурься, граф, постой, Ведь так легко покончить с клеветой — Меж тем как сам, таков как есть и был, Презрение моё ты заслужил! Не тот ли ты...» «Тот самый или нет, Но я довольно слушал этот бред. А те, кто приняли его всерьёз, Вольны внимать и дальше; произнёс Ты речь учтивую; пролог хорош, Уж верно, сказку славную сплетёшь Шлю Ото благодарный свой поклон, Пускай таких гостей лелеет он!» Вмешаться Ото поспешил тотчас: «Не ведаю, что разделяет вас, Но здесь не место спорам; не нужна Средь праздника словесная война. Ты, Эццелин, прилюдно говорить Желал бы с графом Ларой; так и быть, Сполна ты завтра объяснишься с ним, Хоть здесь же, коль угодно вам двоим. Ручаюсь за тебя, ты мне знаком, Хоть долго пропадал в краю другом, И стал для всех едва ль не чужаком. А Лара предков рода своего Не посрамит; коль кровь и сан его О доблести мне верно говорят, Долг рыцаря нарушит он навряд.» «Пускай же завтра, — Эццелин в ответ, — Обоим нам узнает цену свет. И жизнь, и меч, и душу я свою В залог своей правдивости даю.» А тот, другой? В себя он погружён, От остальных как будто отрешён, Хоть приковал вниманье всех очей И возбудил он множество речей, Но сам молчит, и слышит их едва ль, И, кажется, глядит куда-то вдаль; Увы! Всё это объяснить легко: Воспоминанье слишком глубоко. 1 2 3 4 5 6 7 8 | 
