СТАРШИЙ 1 2 3 4 5 6 7 8 .................................................................. — Во-первых, это лишь одна из задач, и, как я уже говорил, далеко не самая главная. Во-вторых, маяк маяку рознь. Вот вы построили радиомаяк, а через двадцать лет изобрели псевдолучевую связь. Необходимо маяк переоборудовать. А еще через двадцать лет изобрели аверсную связь. Что, опять переоборудовать? — Какую связь изобрели? — Не отвлекайтесь и не захламляйте голову. Попробуйте сами найти решение проблемы маяка. — А что его искать? Не так уж часто изобретаются новые средства связи, можно и переоборудовать. Людям за это деньги платят. — А если этот маяк рассчитан на неограниченный срок службы? Да еще должен говорить на всех языках земли, да еще рассчитывать курсы всех кораблей, плывущих по всем морям, всех подводных лодок и всех самолетов? — Да-а-а... А потом, поди, будут трансконтинентальные пассажирские ракеты. А потом еще что-нибудь изобретут. Я призадумался. Действительно, невозможно все предвидеть на миллионы лет вперед. И бригаду постоянно держать на маяке не получится, они же должны где-то практиковаться, получать новую информацию. Хотя почему нет? Ставим на маяке радиостанцию, добавляем дублирующие блоки, на которых можно потренироваться — и вперед! — Постоянная ремонтная бригада на маяке, — гордо заявил я, — которая будет непрерывно совершенствовать оборудование. — Прекрасно! Гениально! Потрясающе!! — Хоть я и не уловил злорадства, но оно непременно было. — Постоянная бригада действительно решила бы проблему. Но... Где же ее взять, эту бригаду, которая согласится забросить все блага цивилизации и поселиться на маяке в неведомой тьмутаракани. И потом в этой глуши жить вечно. — Я бы смог, пожалуй... — Вы специалист? Вы сможете один заменить бригаду? — Так где же выход? — я решил, что время капитуляции настало. — Побольше бы времени, тогда бы я придумал что-нибудь, но пока глухо. — А ларчик просто открывается, — торжества в голосе я тоже не уловил, — поскольку все гениальное просто. Достаточно просто создать такой маяк, который был бы и маяком, и бригадой одновременно. — Если на пути стоит гора, мы ее просто отодвигаем и идем дальше, — ехидно поддел я невидимого собеседника, — мы ведь гениальные, что нам стоит дом построить... — Напрасно иронизируете, — немедленно отреагировал голос, — при наличии необходимых средств проще отодвинуть гору, чем идти в обход. А необходимые средства — это я, гениальное воплощение гениальной теории, которая актуальна до сегодняшнего дня и будет актуальна вечно! — А причем здесь шашлыки, висящие в воздухе, а потом испаряющиеся? Разговор начал мне надоедать. Вроде бы все страшно интересно, случай уникальный и тому подобное, но почему-то я не мог отделаться от чувства, что меня дурачат самым бессовестным образом. Будто сижу я в этом кресле дурацком, а передо мной стоит фокусник, который достает кроликов из шляпы и превращает их в букеты роз. Все так правдоподобно, придраться не к чему. А фокусник еще и объясняет, что применяет он, дескать, эффект универсального преобразования материи, и при появлении каждого кролика исчезает три килограмма триста грамм гренландского льда. И знаешь ведь, что туфта это, а доказать не можешь! Тут я отвлекся от своих мыслей, уловив какое-то несоответствие. Что-то должно случиться, но не случается. Или наоборот. Повертев головой и ничего подозрительного не заметив, я все же сообразил: вопрос прозвучал, а ответа не последовало. — Але, есть кто дома? — воззвал я в пустоту, обращаясь к далекому лесочку, поскольку обратиться больше было не к кому. — Вы же обещали ответить на вопросы, нехорошо не выполнять обещанное. Ответа опять не последовало. К такому повороту событий я был не готов абсолютно и растерялся. Обошел вокруг кресла, споткнулся о полупустую бутылку, но успел ее подхватить. Допил пиво, поставил бутылку на землю и какое-то время наблюдал за ней. Бутылка стояла прочно и никуда исчезать не собиралась. Кресло тоже казалось незыблемым и вечным, как Эверест. Вот же чертовщина! Что мне, это кресло на себе тащить, что ли? Бросать жалко, тащить глупо, да и не подниму я его. — Эй вы, как вас там, — заорал я в полный голос, — кресло хоть уберите. И вообще... А что вообще? Нашло на меня помутнение рассудка, а теперь отпустило. Хотя какое, к черту, помутнение — кресло-то откуда взялось? Сам я его создал, что ли? Да если бы я мог мановением руки создавать такие кресла, сидел бы я здесь, как же! Я бы сейчас валялся на каком-нибудь лазурном берегу и смуглые мулатки слетались бы ко мне, как мухи на мед. М-да, мухи-то не только на мед слетаются... С досады я что есть силы пнул кресло и взвыл от боли. Мягкое-то оно мягкое, а палец чуть не сломал. И куда эта сволочь самоорганизующаяся запропастилась? Мне тут до ночи сидеть, что ли? Стоп! Что это я засуетился? Пришел я с той стороны, значит, шел в противоположную. Туда и надо идти. А кресло пускай себе стоит. Кто-нибудь найдет, притащит домой, поставит в красный угол и будет на него молиться. И ради бога! Мне это кресло тащить точно некуда, да и незачем. Я достал сигареты, закурил и совсем было уже собрался идти, но уловил какое-то слабое гудение. Гудение постепенно нарастало, и вскоре на дороге показался грузовик. Вернее, показался-то он давно, но сначала было непонятно, что это там гудит и пылит. Тьфу ты! Я уже становлюсь как тот объект: нудным и дотошным. Грузовик не доехал до кресла метров десять и остановился. Из кабины выпрыгнул бородатый мужик, неторопливо подошел и вопросительно посмотрел сначала на кресло, потом на меня. Я молчал. Мужик задумчиво переводил взгляд с меня на кресло и обратно — и тоже молчал. Наконец я докурил сигарету, затоптал окурок и решился нарушить молчание. — Добрый день! — сказал я как можно приветливее. — Здоров будь! — степенно ответил мужик, и мы опять замолчали. — Какие нынче виды на урожай, — неуклюже попытался я продолжить разговор, — с хлебушком будем али как? — Морозы на крещенье аккурат подоспели, — невозмутимо откликнулся мужик, оглаживая бороду, — опять же дожди вовремя пробежали. Думаю, неплохой урожай будет. Бывали года и побогаче, но и нонче грех жаловаться. С урожаем будем, я полагаю. Более идиотскую ситуацию трудно вообразить: посреди поля, вдалеке от жилья и дорог, среди рабочего дня стоит хлыщ городской, а рядом красуется громоздкое шикарное кресло. Хлыщ то ли испуган, то ли растерян. Впору животик от смеха надрывать или милицию звать. Но бородач невозмутим и степенен, словно на дню по три раза встречает мужиков с креслами в самых неподходящих местах. Не любопытствует, не задает дурацких вопросов типа «Вы креслице продаете али сами купили?» Что же мне в такой ситуации прикажете делать? Правду рассказывать? Так я ее и сам не знаю, правду эту. Да и не поверит он. Что-нибудь соврать? А что? Прохожу, дескать, мимо, а оно стоит. Наконец, выложив все свои скудные познания о деревенской жизни, я путано начинаю объяснять, что купил кресло в магазине, попросил подвезти, но по дороге рассорился с водителем, тот выкинул кресло на дорогу и уехал. А я вот стою и не знаю, что предпринять. — Бывает, — неопределенно ответил бородач, оглядывая кресло и осторожно щупая кожаный подлокотник. — Брали-то в Марьино али в Сосновке? — В Марьино, разумеется, — уверенно ответил я, лихорадочно прикидывая, что Сосновка — наверняка деревня, а вот Марьино может быть поселком или даже городом, — откуда ж в Сосновке такая мебель? — В Сосновке неоткуда, — мужик согласно покивал головой, — там, поди, дворов пятнадцать осталось, и магазинчишко мелковат, рази крупы купить али муки иногда. Нет, в Сосновке таких мебелев не купить. — А я что говорю? Из Марьино это, оттуда, — заискивающе поддакнул я. — Марьино-то завсегда было богаче, — мой собеседник упорно рассматривал то кресло, то бутылку из-под пива, не глядя в мою сторону, — еще при купце Даниле в ём дворов тридцать считалось. Магазину, правда, не было. При советской-то власти туды электричество протягивали, да не успели: народ почитай всем гуртом в райцентр подался. Остались бабка Дарилиха, Кондратий Нефедов, еще кой-кто. Сиденье, поди, от купца Данилы еще осталось? Дарилиха-то скупа была, все в дом тащщила. Это был удар! Так бездарно попасться на простую уловку! А мужик-то хитер, себе на уме, на кривой кобыле не вдруг объедешь. И ведь даже не улыбнется, змей, просто сама доверчивость во плоти. — Ты извиняй, отец, не по злому умыслу сбрехал, — покаянно прервал я затянувшуюся паузу. — А правду рассказать, так еще смешнее выйдет, ты в жизни не поверишь. Я бы и сам не поверил, если бы эта мебель тут не стояла. — От тюрьмы да от сумы грех зарекаться, — туманно изрек бородач и вдруг добродушно рассмеялся. — Да ты не переживай, паря, с кем не случается. Что делать-то намереваешься? — А черт его знает! — совершенно искренне ответил я. — Бросать жалко, больно вещь хорошая, а на себе не потащишь. — Зачем на себе? Вон машина стоит, доставим в лучшем виде. — Куда доставим-то? — я решил говорить начистоту. — Я не местный, проездом здесь. Ни кола, ни двора... Да и не знаю, мое это кресло теперь или нет. Вот же навязалась напасть! Слушай, отец, забирай его себе, пускай в хате стоит, внуки на нем скакать будут. — Что ты меня отцом величаешь? Я, поди, моложе тебя, дети еще в школе учатся, а ты — внуки, внуки... Да и не в хате мы живем, квартира у нас благоустроенная в райцентре. — Ну ты даешь! — восхитился я. — Артист! Станиславский!! А бородища такая для чего, прохожих по ночам распугивать? — Да поспорил по глупости, что год бриться не буду, теперь вот мучаюсь. — Мы закурили «Приму», и атмосфера стала совсем непринужденной. — Еще полтора месяца осталось. Чешется, проклятая — спасу нет! — Так заберешь кресло? — А жене что скажу? — Да как есть, так и скажешь: встретил чудака в чистом поле, предложил подвезти, а тот в знак благодарности подарил. Думаешь, не поверит? — Что не поверит, это к бабке не ходи, — лжеотец задумчиво поскреб бороду, — из дому бы не выгнала. А не жалко, штука ведь дорогущая? — Да на кой ляд она мне сдалась, штука эта?! Забирай, супругу уломаешь как-нибудь. — Ну смотри, не пожалей потом. Бородач откинул задний борт, вдвоем мы с грехом пополам подняли кресло в кузов. Весило оно никак не меньше центнера. Запыхавшиеся, мы сели на подножку машины перевести дух и перекурить. На все уговоры заехать в гости и лично засвидетельствовать или хотя бы взять деньги я отрицательно мотал головой. От предложения подвезти тоже отказался, поскольку мне нужно было в другую сторону. А вот пару пачек «Примы» взял охотно, мои сигареты были на исходе. Прощаясь, я как бы мимоходом бросил: — Вы поаккуратнее с креслом этим, а то оно может в любой момент исчезнуть, как бы конфуза не вышло. Затем удовлетворенно посмотрел на разинувшего от удивления рот бородача, многозначительно подмигнул и пошел своей дорогой. Один — один! Ловко он меня облапошил, пусть теперь ломает голову, куда может исчезнуть такое тяжеленное кресло. Не могу сказать, что я злопамятный, но справедливость все же должна торжествовать. Если бы не эта катавасия с маяком-переростком, я бы так не лопухнулся. Ведь видно же, что он пацан еще совсем, так нет же — на бороду купился! Эта забавная встреча меня развеселила, и я дурашливо сказал: — А подать сюда Ляпкина-Тяпкина, а также пару шашлыков и пиво впридачу. — По поводу неизвестного Ляпкина-Тяпкина ничего конкретного обещать не могу, а вот шашлыки — пожалуйста, — раздался знакомый вежливый голос, и я чуть не налетел на два висящих в воздухе шашлыка. — Очень рад, что вы по достоинству оценили мое мастерство. Пива две бутылки, как и в прошлый раз? — Опять ты! — мне хотелось броситься на землю и побиться об нее головой. — Слушай, оставь меня в покое, а? Что я тебе плохого сделал? — Ничего, конечно, — голос казался удивленным, — ничего плохого вы мне не сделали. Так ведь и я вам ничего плохого не сделал, скорее наоборот. Вы же сами восхищались моим шашлыком. — Восхищался, — уныло согласился я, — был грех. Кто ж знал, что так все обернется? Лучше быть голодным, но в здравом уме и трезвой памяти, чем сытым, но со сдвинутой крышей. — Что вы так расстраиваетесь, ничего с вашим рассудком не случилось. Я ведь объяснил, что не являюсь плодом вашей фантазии, что на самом деле... — Да помню, помню: самоорганизующийся и прочее... — я безнадежно вздохнул и взял шашлыки. — Как-то вы неожиданно замолчали. И на вопрос не ответили. Я уж подумал, что померещилось мне. Кресло вот только... Вы его уже изничтожили? — Да нет, зачем же? Я слышал окончание вашей беседы, просто не стал вмешиваться. Пускай у человека будет новая мебель, так даже забавнее. Я ему добавил еще одно кресло и диван. — Это у вас такое чувство юмора, — прохохотавшись, спросил я, — или вы руководствовались иными соображениями? Он же теперь на каждом углу будет рассказывать, как мебель с неба падает. — Не будет, — уверенно возразил голос. — А если и будет, то никто ему не поверит. И вообще: одной сказкой больше, одной меньше... Вы не желаете присесть? — Нет уж, спасибо! — поспешно ответил я. — Лучше я на ходу пожую. Дело к вечеру, а топать мне еще прилично. Можно, конечно, и в лесу заночевать, но как-то неуютно. Доберусь до тракта, поймаю попутку... — А зачем? — Ну, доеду до ближайшего города, там какое-то время перекантуюсь, потом еще куда-нибудь подамся. Страна большая, везде побывать — жизни не хватит. — А в чем смысл ваших путешествий? Набираетесь опыта, ищите новых приключений? Или пытаетесь от кого-то скрыться? — Да от кого мне скрываться? На этом свете я никому не нужен, а загробного мира, скорее всего, не существует. Да оно и к лучшему! У каждого всего одна жизнь, но зато принадлежит она ему полностью. Хочу — живу, не захочу — пойду утоплюсь. — Из ваших слов можно сделать вывод, что вы вашей жизнью недовольны. — Да ради бога, — я остановился, отбросил в сторону недоеденный шашлык и проследил за его исчезновением, — можете делать любые выводы. Мне интересно говорить то, что я думаю, а выводы делать мне неинтересно. И вообще... Кто кому задает вопросы: я вам или вы мне? Не помню, о чем я спрашивал, но хорошо помню, что вы мне не ответили. — Приношу свои извинения, но в тот момент я был чрезвычайно занят. Ситуация сложилась таким образом, что я вынужден был мобилизовать максимум ресурсов, и потому временно прервал наш контакт. Ваш вопрос я помню, и ответ на него очевиден: для того, чтобы своевременно и адекватно адаптироваться к постоянно изменяющимся условиям, я должен быть универсален абсолютно. Если маяку, о котором мы с вами недавно беседовали, для выполнения своих функций внезапно понадобится приготовить пиццу, он должен это уметь заранее, или, во всяком случае, научиться этому в максимально сжатые сроки. — Утомил ты меня своим красноречием, — искренне признался я, — нельзя ли все это излагать попроще? Башка уже раскалывается от твоей трескотни... Мы, конечно, не Цицероны и щи хлебаем преимущественно лаптем, но даже я со своим скудным умишком понимаю, что всего уметь невозможно. Будь ты хоть семи пядей во лбу... или что там у тебя вместо лба? — А как же ваше обещание? — Так ведь я обещал только попробовать... Ну ладно, сорвался, извини. Но ты тоже хорош! Надо же приспосабливаться к собеседнику, опускаться, если это необходимо, до его уровня. — Ага, надысь встренулся ты с мужичонком, снизошел, — голос очень похоже имитировал интонации шофера-бородача, — а он тебя физией в навоз натыкал. Если вы сможете доказать, что не поняли что-то из моих слов, разрешаю бросить в меня камнем любой величины. — Издеваешься, да? — я обиженно засопел, потянулся за сигаретами. — Сейчас вот замолчу и буду молчать всю дорогу, разговаривай сам с собой. — Ну что вы капризничаете, как дите малое? Вам ведь предоставляется уникальная возможность общения с уникальным объектом, а вы ерундой занимаетесь, заводите со мной мелкие склоки по пустячным поводам. — Это для вас они пустячные, — буркнул я, при этом понимая, что мой собеседник во многом прав, — а для меня очень даже важные. Кормите меня сказочками: навигационное устройство, маяк универсальный... Трепло ты универсальное! За каким чертом навигационному устройству входить в контакт с человеком, да еще не с каким-нибудь президентом, а с человеком, от которого вообще ничего не зависит? Если ты миллионы лет торчишь здесь и о тебе никто ничего не слышал, в честь чего это вдруг ты сейчас объявился? Не держи меня за дурачка, не люблю я этого! — Всему свое время, — ответил голос без всякого намека на раскаяние, — излишняя поспешность может лишь навредить. Я пытаюсь отвечать на задаваемые вопросы, ориентируясь на ваш уровень интеллекта. Только не воспринимайте это как оскорбление. Вы же сами настаивали на том, что необходимо приспосабливаться к собеседнику, опускаться до его уровня — вот я и пытаюсь это делать. — Так почему же все-таки выбор пал на меня? — я уже остыл и сам удивлялся своей вспышке. — На земле живет чертова уйма людей, из них я не самый умный, не самый образованный, не самый... посредственность, одним словом. Так почему же я? — А мы с вами очень похожи, если задуматься: вы, как и я, практически ни от кого не зависите, от вас, как и от меня, никто впрямую не зависит, мы оба просто выполняем свои функции. — Во, блин, родственная душа объявилась! А я все голову ломал, исстрадался весь: где бы это мне... Ладно, извини, не буду... И какие же функции, по-твоему, есть у меня? — Вы вдыхаете кислород, выдыхая углекислый газ, необходимый для жизнедеятельности растений, перерабатываете органику на удобрения, являетесь потребителем того, что производят легкая и тяжелая промышленности, тем самым оправдывая существование и зарплату работников этих самых промышленностей, в конце концов вы аккумулируете знания, которые в будущем передадите кому-нибудь... может быть... — Спасибо, благодетель, уважил! Век не забуду! Как я, оказывается, необходим всему миру, это же просто уму не растяжимо: передвижной производитель навоза... Честь-то какая! Спасибочки! Это сколько же гектар я удобрил за свою жизнь? — Напрасно вы на меня обижаетесь, — мягко увещевал голос, — в той или иной степени это относится практически ко всем людям. Человечество состоит в основном из эгоистов, для которых личное благо превыше всего, во имя его распахиваются луга, вырубаются леса, осушаются болота и орошаются пустыни. И дело даже не в том, что растительный и животный мир редеют, что исчезают целые виды. Ведь все это неминуемо приведет к исчезновению самого человека! — А вам-то какое дело до нас? Вы же до этого прекрасно обходились без людей, обойдетесь без нас и в будущем. Что вы за нас переживаете, раз мы такие бяки? И зачем ко мне прицепились, что я вам, на мозоль наступил? Так ведь у вас не только мозолей, но и ног-то нет. Или отцепитесь от меня, или прямо скажите, что вам от меня нужно. — Во-первых, — довольно сухо ответил голос, — вы далеко не единственный, с кем я поддерживаю контакт. Во-вторых, у меня есть, разумеется, свои практические интересы. Но всему свое время, не будем спешить. Вы должны свыкнуться с тем, что невольно являетесь представителем человечества, что на вас ложится ответственность... — Да в гробу я видел это человечество, в белых тапках на босу ногу! И тебя вместе с человечеством! Отвали на три лаптя, дай подохнуть спокойно!! — Ну хорошо, хорошо, успокойтесь, — примиряюще заговорил голос, — не стоит принимать мои слова так близко к сердцу. Я вовсе не хотел вас обидеть. Давайте договоримся так: вы все обдумаете, взвесите, проанализируете и сами примете решение о том, продолжать нам общение или нет. Если ваше решение будет положительным, достаточно лишь обратиться ко мне вслух. Такие условия вас устраивают? — Да пошел ты! — огрызнулся я, закуривая очередную сигарету. — Да, кстати: если вам необходимо попасть в ближайший город, могу посодействовать. — Каким это образом? — Вы забываете про мои практически неограниченные возможности. Я могу вас просто переместить туда. — Ну, перемещай, если не шутишь. Только потом оставь меня в покое. А то надоел ты мне... Последние слова я договаривал, стоя во дворе какой-то девятиэтажки, оглушенный ревом и грохотом города. Никакого тебе свиста рассекаемого воздуха, мелькающих полей и перелесков. Только что стоял там — и вот уже стою здесь. — Спасибо! — несмотря на шум, голос был слышен отчетливо. — За что? — машинально спросил я, очумело озираясь. — Благополучный исход перемещения полностью подтвердил мои теоретические расчеты. — Это что же, — ноги у меня стали ватными и в горле пересохло, — это, выходит, я первый такой... это меня первого... как кролика подопытного? А если бы не получилось? — Варианты неблагополучного исхода я не рассчитывал, так как их возможность исчезающе мала, но теоретически можно предположить... — Ой, да заткнись ты, христа ради, — простонал я, усаживаясь на скамейку и вытирая пот со лба, — скотина железная! Тянули тебя за язык! Глаза бы мои... тьфу, блин... уши бы мои тебя не слышали. Все, отвали, Чапай будет думу думать. — Я рад, что вы не утратили чувство юмора. Надеюсь, в будущем наше общение продолжится. Всего хорошего! Вечерело. Тень от дома накрыла практически весь двор, стало прохладнее. Я сидел на скамейке, курил и блаженствовал. Голова была пустая, как кошелек студента перед стипендией. Желудок методически обрабатывал халявные шашлыки, и это было хорошо: по меньшей мере до утра голод мне не грозил. А много ли надо человеку для счастья? Разве что еще кровать в какой-нибудь гостинице. Я сидел на скамейке в чужом городе, где меня никто не знал, где я не знал никого. Мне было хорошо. Я был совсем один! Хотя нет, теперь уже не совсем... ................................................................. 1 2 3 4 5 6 7 8 |
