ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр ЗЕВЕЛЁВ


 

Александр Зевелёв родился 6 октября 1958 года и жил в Москве, с марта 1991 года живет в Сан-Франциско. Окончил экономический факультет МГУ в 1983 году. Работал оператором ЭВМ (1976 — 1982); экономистом в архитектурном НИИ (1982 — 1984); преподавателем политичеcкой экономии в разных московских техникумах (1984 — 1990); председателем основанного им кооператива по созданию учебных компьютерных программ (1989 — 1990); директором первой московской Комикс-Студии «КОМ» при «Вечерней Москве» (1990 — 1991); продавцом в секс-шопе на Бродвее в Сан-Франциско (1991 — 1992), «чиновником» в местном Горжилуправлении (1992 — 2002), ведущим на радио «Русский Голос» (2005 — 2008). В настоящее время — начальник по жилью для сумасшедших городских бездомных и одновременно директор «San Francisco Bay Area Real Estate Management».

 

Первая песня написана и исполнена в 16-летнем возрасте. Песни пишет на свои стихи, пробует себя в прозе и публицистике. В феврале 2000 года вышла аудиокассета «Выражение лица», а в мае того же года — компакт-диск «Пятнадцатый этаж». В мае 2005 записан второй компакт-диск «Жизнь напролёт».

В 2007 — финалист конкурса радио «Шансон»: подарили хорошую гитару. В октябре 1995 года основал в Сан-Франциско русскоязычную творческую тусовку «ХЛАМС» (художники, литераторы, актеры музыканты и сопутствующие), существующую и по сей день. С 1996 года — организатор и ведущий фестивалей авторской песни в Калифорнии.

Стихи публиковались в альманахе «Образы жизни»

 

 

ВЫРАЖЕНИЕ ЛИЦА

 

На Петровке мостовая,

как военная тропа.

Равнодушно-деловая

по тропе течет толпа.

Чемоданы, сумки, кейсы —

вереницей без конца...

Кудри, лысины и пейсы,

Но — ни мысли, ни лица!

 

Выражение лица —

это божия отметка.

Это так бывает редко —

выражение лица.

 

Выхожу я, рот разинув,

на Бульварное Кольцо.

Здесь поменьше магазинов.

Может, здесь найду лицо?

Здесь — центральные конторы —

верный признак всех столиц.

Персональные моторы,

все в костюмах — но без лиц...

 

Выражение лица —

это божия отметка.

Это так бывает редко —

выражение лица.

 

Со стены глядит уныло

самый главный коммунар.

И профессор с красным рылом

начинает семинар.

Если мысль — то мысль чужая,

перемены — по свистку.

Если что и выражает —

лишь зеленую тоску...

 

Выражение лица —

это божия отметка.

Это так бывает редко —

выражение лица.

 

Пьяный лидер черной сотни

держит речь — и смех и грех!

Как кобель из подворотни,

он облаивает всех.

Он в масонов верит твердо,

призывает “не зевать!”.

А при всем при этом морда —

только гвозди забивать.

 

Выражение лица —

это божия отметка.

Это так бывает редко —

выражение лица.

 

Мы все время одобряем

и всегда возмущены.

То надежды мы теряем,

то — последние штаны.

Ни грустить, ни веселиться

не умеем мы, как все.

Поглядите в наши лица!

В них — мечты о колбасе...

 

Выражение лица —

это божия отметка.

Это так бывает редко —

выражение лица.

 

Ой ты, русская землица!

Или в нашей полосе

выразительные лица

эмигрировали все?

Может, их там уважают,

ублажают дурь и спесь,

и они там выражают,

что не выразили здесь?

 

Выражение лица —

это божия отметка.

Это так бывает редко —

выражение лица.

Москва, 1989 г.

 

 

БУДИЛЬНИК

 

В небе звездочка погасла.

Город спит последним сном.

Лишь подсолнечное масло

разгружают под окном.

 

Разгружают и роняют,

спотыкаясь о порог.

И волной летит, воняет

перегарный матерок.

 

То ли жральня, то ли спальня:

холостяцкое жилье.

Откровенно сексуально

пахнет свежее белье.

 

Недоеденное что-то...

Недопитое вино...

Снизу пьяная икота...

Может, встать? Закрыть окно?

 

Влезть под душ? Опохмелиться?

Кофейку? Прибрать кровать?

Застрелиться? Провалиться?

Ой, не хочется вставать!

 

Мне сейчас бы подзатыльник

и хорошего пинка!

На окне стоит будильник,

он молчит еще пока.

 

Ни движения, ни звука —

только мат в моем окне.

Просыпаюсь я. И скука

просыпается во мне.

 

Как из ямы из помойной,

лезут ненависть и лень.

Впереди очередной мой

бесполезный серый день.

 

От пролога — к эпилогу,

не с сумой и не в тюрьме,

и назад в свою берлогу,

снова по уши в дерьме.

 

Ой, звени, звени будильник!

Ой, буди, буди меня!

Мой спаситель, мой насильник

надрывается звеня.

 

Льются трели и аккорды.

Снова в люди, снова в “свет”,

снова видеть те же морды,

cнова слышать тот же бред.

 

Вновь по замкнутому кругу...

Надоело — видит Бог!

Ой, подлюга-похмелюга!

Ой, будильник, что б ты сдох!

 

 

БАРД

 

Живи, мой друг, живи —

под тенью ночи, под светом солнца,

с любовью, без любви —

живи, ей-богу, пока живётся!

 

На завтрак кофейку,

яичко всмятку — на пользу глотке,

на ужин — коньяку,

а может, пива, а может, водки.

 

И связывай в строку

венец лавровый, венец терновый...

А утром — кофейку,

яичко всмятку — и всё по новой.

 

Быка не трогай за рога,

не затыкай собою дыры,

не наживай себе врага,

не сотворяй себе кумира.

 

Плесни бальзам в аперитив,

и лучше за, чем супротив.

Закрой глаза, сложи мотив,

и лучше за, чем супротив.

 

Живи, мой друг, живи!

Живи, ей-богу, пока живётся!

И счастливо слыви

не иноверцем, но — иноходцем.

 

Чуть-чуть поверх голов —

не надо рысью — скачи аллюром!

Из музыки и слов

крои сонеты счастливым дурам.

 

И прямо на скаку,

снимая сливки, звени подковой.

А утром — кофейку,

яичко всмятку — и всё по-новой.

 

Не жги мостов: мосты нужны,

без них порой непроходим путь.

Не возжелай чужой жены

и не суди — да не судим будь!

 

Плесни бальзам в аперитив,

и лучше за, чем супротив.

Закрой глаза, сложи мотив,

и лучше за, чем супротив.

 

 

ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ

Посвящается Борису Туберману

В Петропавловскую крепость

к Трубецкому равелину

я с портвейном «Три семерки»

на трамвае прикачу.

Поплюю в сырое небо,

почешу о камни спину,

извлеку портвейн из сумки

и закрутку откручу.

 

Я куплю те «Три семерки»

у Таврического сада,

провезу их через город —

восемьсот янтарных грамм.

Афродиты и атланты

будут пялиться с фасадов,

будут клянчить по глоточку —

нифига я им не дам.

 

Говорил мне друг мой Боря,

что на этом самом месте

Александр Сергеич Пушкин

пил из горлышка Монтрэ.

А один из декабристов

(я не помню, вроде — Пестель)

исключительно нажрался

в том далеком декабре.

 

С той поры на этом главном

алкогольном перекрестке

распивали что попало

толпы фрейлин и актрис,

камергеры и поэты,

ветераны и подростки,

Ленин с Троцким,

Кушнер с Бродским,

 

а ещё мой друг Борис.

 

Боря, Боря, где ты, Боря?

Нет, серьезно — где ты, Боря?

Почему тебя здесь нету,

чтоб с портвейном мне помочь?

В Калифорнии далёкой

ты один сидишь у моря,

ну не моря — океана —

и лакаешь виски «Скотч».

 

А в твоём родимом граде —

тут такая першпектива!

От Ростральных до Растрелли,

От Сената до Крестов

поллитровки и чекушки

из-под водки, из-под пива

выплывают горделиво

под решётками мостов...

 

Извлеку из сумки воблу.

Постучу по равелину.

И вонзюсь в неё зубами

после сотого глотка.

И под воблу врежу залпом

всю вторую половину.

И швырну свою ноль-восемь!

Пусть несёт её река.

 

Через Балтику к Гольфстриму,

путь нелёгкий, путь неблизкий,

через Баренцево море,

через Берингов пролив —

прямо под ноги Борису,

что сидит, лакает виски

на причале Сан-Франциско,

из Союза отвалив.

 

 

СВОЯ  ВОЙНА

 

Средневековье, злые времена...

В те времена случалась не однажды

всеобщая удельная война,

где каждый воевал

                             буквально с каждым.

 

А что сейчас? Коробушка полна.

И вроде бы живём и в ус не дуем.

Увы! У всех у нас своя война,

и мы её по-своему воюем.

 

Воюем — до победы над собой —

со здравым смыслом,

                    с собственным здоровьем.

Приняв почётный, но неравный бой,

воюем насмерть с тёщей и свекровью.

 

И рядом — постаревшая жена,

а хочется, понятно, молодую...

У каждого у нас своя война,

и мы её тихонечко воюем.

 

За то, чтоб на халяву покутить.

За то, чтобы отдельно, а не хором.

За то, чтобы урвать и не платить.

За то, чтоб первым

                       стать под светофором.

 

Мы с бодуном воюем с бодуна.

Завидуем, ревнуем, негодуем...

У каждого из нас своя война,

и мы её настойчиво воюем.

 

А вот мой друг — такой милитарист! —

идёт сквозь жизнь,

                               не выпуская древка.

И кажется ему, что он солист,

и что нужна лишь лёгкая подпевка.

 

Но я заметил — и не в первый раз —

смешную ситуацию такую:

в его проблемах по уши увяз,

я вместе с ним его войну воюю.

 

А если президент большой страны,

устав от словоблудья над бюджетом,

решает, что настал черёд войны,

возможно, сам не сомневаясь в этом,

 

тогда народ, безмолвный наш народ,

проглотит всё,

                      не поперхнувшись даже,

и дружно президенту подпоёт,

и за него на той войне поляжет.

 

Сан-Пабло.

Калифорния.

Весна...

А что там день грядущий

                                нам готовит?

Неужто завтра — новая война

и снова реки слёз и реки крови?

 

А надо мной — небес голубизна

и ласковое солнышко в зените...

У каждого из нас своя война.

Но я свою закончил.

                                    Извините!..

15 — 16 июня 2005 г.

Стр. 2

Источник: http://newsinmir.com/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com