ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна ЗЕНЬКОВА


Об авторе

ХМЕЛЬ

Где есть любовь, не нужно толкованья,

Прекрасней слов — двух любящих молчанье.

 

Алеша плохо помнил мать. Единственным, что жадное время не успело отобрать у его памяти, был смутный расплывчатый образ женщины с кудрявыми спутанными волосами. Она была слишком худой для своего высокого роста и прямой как палка. На бледном лице нездоровым блеском мерцали круглые голубые глаза с поволокой, а воспаленный рот кривился в пьяной усмешке. Когда она умерла, Алеша совсем не плакал. Потому что не умел. Он не умел ронять слезы из глаз, как это делали другие дети, естественно и непринужденно. Для Алеши это был долгий и мучительный процесс. Упрямые слезы не желали выходить на свет, а наоборот опускались глубоко вниз, день за днем наполняя детское тело влагой, пока оно не стало походить на дрожащий сосуд, наполненный до краев горечью и обидой. За Алешиными глазами плескалось целое море слез. И именно эта влажная бирюза делал глаза мальчика удивительно похожими на материнские, застывшие глаза с поволокой.

Когда Алешу впервые обозвали сиротой, он долго и мрачно размышлял над смыслом незнакомого ему слова, пока, в конце концов, не решил для себя, что сирота — это просто глубокий сон без кошмаров, теплая манная каша на завтрак, и коробка с игрушками, пусть и не своя собственная, а общая. До того момента, как Алеша оказался в интернате, игрушек он никогда не видел, потому что в вонючем притоне, который его мать умиленно величала «домом», игрушек не было. Алеше нравилось жить в приюте. Там не нужно было прятать еду и в случае чего прятаться самому. Там было тепло, и узкие кровати всегда застилались простынями. Сырыми, но чистыми. Эти маленькие радости делали Алешу почти счастливым, и даже безучастные лица воспитателей не могли сломить его уверенности в том, что он наконец-то дома. В приюте мальчик чувствовал себя своим, потому что в окружении маленьких и несчастных насмешек природы, его собственные изъяны уже не казалось ему чем-то особенным. Алеша не был уродом, как сам себе воображал. Просто создавая тело мальчика, природа почему-то забыла вдохнуть жизнь в его ноги, и теперь они просто свободно болтались, приклеенные к туловищу. У Алешиной болезни было сложное название, и потому на уже знакомый ему вопрос он всегда отвечал коротко и ясно: «Мои ноги умерли. И убила их мама, — а потом, помолчав, серьезно добавлял: «Потому что была пьяная».

 

Алеша жил в интернате второй месяц, когда за ним неожиданно приехал дядька Арраш и увез его на фазенду. Фазендой оказалась обычная ферма, больше напоминавшая птичий двор, но Алеша великодушно решил не делиться с дядькой своими наблюдениями, потому что вспомнил, с каким теплом и гордостью тот отзывался о своем жилище.

У Аррашида Матвеевича были точно такие же бирюзовые глаза и смоляные волосы, как и у Алешиной матери. На этом их сходство заканчивалось. Дядька Арраш, как он велел себя называть, был настоящим великаном. Высокий, крепкий, как скала, он двигался с грацией медведя, и наводил тем самым ужас на окружающих, но, несмотря на внушительную наружность, нрава он был самого что ни на есть добродушного. Его широкое скуластое лицо то и дело расползалось в сверкающей улыбке, а уж когда дядька начинал смеяться, все стекла в доме принимались позвякивать в такт громовым раскатам его душевного хохота. Алеша не любил взрослых мужчин, а потому первое время относился к огромному и шумному человеку с подозрением. Откровенно говоря, мальчик боялся его до колик в позвоночнике, но со временем привык, и даже проникся к дядьке чем-то вроде симпатии. А уж сам Аррашид Матвеевич души не чаял в своем маленьком, похожем на взъерошенного волчонка, племяннике.

Когда он впервые увидел Алешины ноги, его буквально захлестнуло волной гнева и ярости.

«Дура!» — дядька негодующе сплюнул на землю и, присев перед Алешиным креслом на корточки, ласково потрепал его по щеке:

— Ничего, малыш. Ничего, мой родной. Все у нас с тобой будет хорошо, вот увидишь.

И Алеша увидел. Он так явно представил себе это «хорошо», что чуть не заплакал. Но потом вдруг вспомнил, что не умеет, и просто промолчал.

 

После длительного знакомства фазенда дядьки Арраша неожиданно открылась Алеше с другой, куда более привлекательной стороны. Это было настоящее царство незнакомых ему доселе звуков и запахов. Он мог часами разъезжать на своей коляске, исследуя окрестности, сколько угодно лакомиться сладкой садовой малиной, гоняться за глупыми курами или мирно играть с пушистыми крольчатами. Аррашид Матвеевич с интересом наблюдал за мальчиком и каждый раз счастливо вздыхал, замечая, как постепенно расслабляются худенькие детские плечики, а робкая, пока еще не до конца освоенная улыбка забавно кривит хорошенькое личико и смягчает искалеченные детством глаза.

Яшка, который служил у дядьки конюхом, не понравился Алеше с первого взгляда. Это был плюгавенький мужичонка с хитро прищуренными глазками и цепкими, скрюченными как у паука пальцами на корявых руках. Делом всей Яшкиной жизни было пакостничество. Он был злым и подлым, и Алеша старался избегать его по мере возможности. Особенно после того, как конюх однажды прошипел ему вслед «колченога». Слово это было явно уничижительным, и Алеша до сих пор не простил обидчика. Именно поэтому, заприметив во время очередной прогулки знакомую приземистую фигуру, мальчик поспешил спрятаться. Ближайшим укрытием оказался сарай, темный и мрачный, но перспектива встретиться с Яшкой казалась еще более зловещей, поэтому Алеша не раздумывая развернул коляску и покатил в сторону подозрительного сооружения. В сарае было темно, тихо и пахло чем-то чрезвычайно приятным. Запах был теплым и сладким, как парное молоко, и Алеша почему-то сразу почувствовал себя уютно в этой безмолвной темноте. Тишина околдовывала. Алеша внимательно вслушивался в мягкий чарующий шепот, чувствуя, как сон пушистым одеялом укутывает его тело. Он почти задремал, когда в безобидной доселе обстановке сарая вдруг что-то резко изменилось. Прямо за Алешиной спиной началась какая-то возня, а потом жуткий хриплый вопль буквально оглушил мальчика. Перепуганный, он ринулся на коляске к выходу, подгоняемый дьявольским хохотом, летевшим ему вслед. Выбравшись из сарая, Алеша тут же наткнулся на Якова, и облегченно вздохнул. Учитывая, что он чуть было не стал жертвой коварного чудовища, обитавшего в сарае, даже гнусная физиономия конюха в тот момент показалась ему не такой уж мерзкой.

 

С тех пор Алеша старался не приближаться к зловещему сооружению. Если нужно было ехать через двор, он пытался преодолеть этот участок как можно быстрее, а то и вовсе объехать кругом. С Яковом мальчик о том неловком эпизоде не разговаривал. Уже хотя бы потому, что он не разговаривал с ним вообще, предпочитая игнорировать существование неприятного ему человека. Однажды Алеша увидел, как Аррашид Матвеевич бодро шагает по направлению к сараю и испугался, что тот надумает зайти внутрь. Окликнув дядьку, Алеша торопливо подкатил к нему на коляске и тревожно прошептал: «Не ходи». Аррашид Матвеевич несказанно удивился такому поведению мальчика и, присев перед ним на корточки, ласково спросил:

— Почему не ходить, малыш?

— Там чудовище, — смущенно прошептал Алеша и уткнулся лицом в могучее дядькино плечо.

— Чудовище?! — Аррашид Матвеевич недоуменно рассматривал племянника, а потом, на секунду задумавшись, неожиданно разразился громким смехом.

— Вот стервец, — дядька с восторгом хлопнул себя по коленке. — И когда он только успел тебя напугать?

Алеша опасливо посмотрел на сарай, потом на дядьку и снова отчаянно прошептал: «Чудовище».

— Нет, малыш, — дядька потрепал его по голове, — это не чудовище. Это Хмель.

 

Хмель был конем на все времена. Вышколенный, статный красавец, с бархатной шерстью и округлыми ржавыми боками, красиво переливающимися на солнце, он был похож на статуэтку с каминной полки в дядькиной комнате. Когда Арраш вывел коня во двор, мальчик на какое-то мгновение замер, задохнувшись от восхищения. В нем было столько силы и величия, что, казалось, он весь лучится золотистым сиянием совершенства. Алеше нестерпимо захотелось прикоснуться к этому живому чуду, и он уже собрался было подъехать ближе, когда вдруг заметил одну пренеприятную деталь. Тот самый конь на все времена, которым он так искренне восхищался, злобно поглядывал в его сторону и, явно пытаясь припугнуть, скалил свои крупные зубы. Алеша задохнулся от обиды. Никогда еще осознание собственной неполноценности не давалось ему с таким трудом, как в ту минуту. Он жил со своим несчастьем и мирился с ним, но почему-то именно сейчас, под взглядом золотистых насмешливых глаз, ему нестерпимо захотелось убежать куда глаза глядят, спрятаться, оглохнуть, умереть, лишь бы не слышать навязчивого, противного шепота: «ты урод... урод... урод». Почему-то вспомнив о том, какие большие и крепкие зубы демонстрировал ему Хмель, Алеша задрожал от злости. От ненависти к себе, к своему слабому телу, к своей неспособности дать отпор этому гордецу, лениво изучающему его своими наглыми глазами. И тут мальчик явно представил себе, как эти самые зубы впиваются ему в тело, почувствовал сокрушительную силу чужого презрения и превосходства, осознал, как он задыхается от боли и отчаяния, потому что такой урод как он не имеет права даже находиться рядом с такой красотой. Алеше нестерпимо захотелось плакать, а так как боль была единственным способом смягчить ком, разросшийся у него в горле, мальчик тут же решился и покатил вперед.

Аррашид Матвеевич с тревогой наблюдал за поединком, разворачивающимся у него на глазах, но непонятно почему не пытался этому помешать. Он ждал. И надеялся. Чем ближе подъезжал мальчик, тем неспокойнее становился Хмель. Он злобно фыркал и угрожающе шевелил ушами. Алеша остановился в опасной близости от нервного животного и застыл. Запрокинув голову, он долго и тоскливо изучал возвышающегося перед ним свирепого великана, а потом протянул ему руку, изо всех сил стараясь держать ее так, чтобы она не дрожала. Хмель резко дернулся, а потом замер. Повернув к мальчику красивую бархатную морду, он бесконечно долго смотрел в его сторону, но смотрел сквозь него, словно за спиной у Алеши было что-то, целиком и полностью завладевшее его вниманием. А потом вдруг невыразимо грустные внезапно потемневшие от боли глаза лошади остановились прямо на мальчике, и этот понимающий взгляд обжег все его сведенное судорогой ожидания тело. Алеша увидел свое собственное отражение с вытянутой рукой, плескавшееся в золотистых глазах лошади. Отражение становилось все ближе и отчетливее, и тут мальчик понял, что Хмель наклоняется к его руке. Алеша почувствовал, как он осторожно потянул носом воздух, впитывая в себя незнакомый запах, а потом так же осторожно ткнулся мордой прямо ему в ладонь.

— Можно на нем покататься? — Алеша задал вопрос быстро, не давая себе времени на раздумья. Мальчик не смотрел на дядьку, потому что не хотел видеть жалость в его добрых глазах. Алеша не хотел ее брать потому, что неожиданно почувствовал, что способен за эту самую жалость возненавидеть.

— Можно, — сказал дядька, — и пошел в сарай, довольно улыбаясь.

«А как же мои ноги?!»— хотелось крикнуть Алеше, но потом он посмотрел на Хмеля и подумал: «Бог с ними, с этими ногами. Как-нибудь справлюсь».

И он справился. Когда дядька поднял его на руки и посадил на Хмеля, Алеша, позабыв про страх, наконец-то увидел мир. Запрокинув голову, он внимательно изучал облака, отмечая про себя все их формы и образы. Он долго рассматривал синее небо с лиловыми прожилками и кусочки солнца, выглядывающего из-за облаков. Он чувствовал его вкус и с наслаждением причмокивал, облизывая соленые губы. Он увидел пыльный горизонт и кружево украшающих его деревьев, танцующих под порывами ветра. Алеша чувствовал себя великаном, огромным и бесстрашным. В его руках была невиданная сила и в тот момент ему хотелось обнять этими руками весь мир и показать ему как он счастлив. А потом он опустил глаза, чтобы приласкать Хмеля, и увидел его спину. Алеша услышал, как из его легких с громким свистом вылетел воздух, и почувствовал, что сейчас задохнется. Спина лошади была сплошь покрыта шрамами. Разных форм и размеров, от огромных до самых маленьких, они уродливыми узорами покрывали рыжий хребет, причудливо извивались и уползали подобно гадким змеям к брюху. Алеша не мог себе представить, что было на месте этих шрамов до того, как они затянулись, потому что чувствовал как пульсирует и вот-вот лопнет от боли его сердце. Осторожно он опустил дрожащую руку и бережно дотронулся до искалеченного тела животного. Он изучал каждый шрам, тщательно его осматривал, трогал, гладил, стремясь забрать себе хотя бы часть той боли, которую ему причинили, разделить с ним страх и отчаяние и помочь забыть. Первая капля упала ему на запястье и обожгла кожу. Алеша с удивлением смотрел, как она плавно стекает вниз, оставляя влажную дорожку, и, сползая с его тела, растворяется в рыжей шерсти Хмеля. Вторая так же плавно покатилась по его щеке, задержалась на мгновение, и сверкающей каплей полетела вниз. Потом третья, четвертая, пятая. Это был целый дождь слез, которыми израненная душа оплакивала искалеченное тело. Алеша дрожал все телом, захлебываясь рыданиями, и слезы бежали по его щекам ручьями печали, тоски и сожаления. То были горькие и сладкие слезы одновременно, потому что только претерпев муки болезни можно до конца прочувствовать всю прелесть исцеления. Когда слезы иссякли, обессиленный мальчик припал к шелковистой шее коня, крепко обвил ее руками и почти мгновенно заснул. Последним, что он заметил, прежде чем провалиться в забвение, были золотистые, косящие в его сторону глаза, с рыжими, мокрыми от слез ресницами.

 

Аррашид Матвеевич купил Хмеля на ферме, где регулярно останавливался на ночлег во время своих частых деловых поездок. Узнав от хозяйки дома о том, что у них появился новый жеребец, Аррашид Матвеевич спросил разрешения взглянуть на приобретение, на что хозяйка ответила категоричным отказом. Мол, норов у него больно крут, глядишь и пришибет, стервец, ненароком. Но Аррашид Матвеевич, будучи страстным поклонником лошадей, все-таки уговорил хозяйку показать ему жеребца. Строптивца держали в отдельном стойле и никого к нему не подпускали. Его не пытались воспитывать, учить и дрессировать. Его просто били. Плетьми, нещадно, без всяких сожалений. Когда Аррашид Матвеевич увидел спину покалеченного животного, у него потемнело в глазах. Разъяренный, взбешенный донельзя, он немедля отправился к хозяину и запросил у того цену. Цена была настолько неприличной, что Аррашид Матвеевич предпочел о ней забыть сразу же, как только они с Хмелем покинули ферму, чтобы больше никогда туда не возвращаться.

Что и говорить, норов у жеребца оказался дьявольский. Он был строптив, своенравен и чрезвычайно подозрителен. Никто не мог с ним поладить, потому что поладить с черной душой, испепеленной болью и страданиями, практически невозможно.

...................................................................

Окончание

виды фундаментов http://spb-sovtrans.ru/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com