УСЫ НОЧНЫЕ БЕРЕГА
Если новизна весенних дорог убежала с веселой водой и сейчас плещется в море-океане, — то можно свернуть дерзания в колечко бересты и забросить его на антресоли бытия. А проще — снова упаковать байдарку, взвалить на плечи рюкзак. Палатку лучше оставить дома или одолжить машинисту поезда. Он ведь тоже турист, только ходит по «железному» расписанию.
18.30 — хорошее время подмигнуть гусю-зеваку и сделать первый гребок по узкой петлистой речушке, какая есть Уса возле ж.д. остановки Станьково.
В 21.30 я засунул байдарку в кусты и отправился с рюкзаком и веслами переночевать в лесу. На краю поляны устроился в теплом самодельном спальнике, приминая пышную траву. Слева положил весла, а под правую руку — топорик, чтобы не потерять ориентацию в природе.
Повезло. Прямо надо мной зависли звезды. Вышли на привычную тропу шорохи леса. Все было мирно. Девственный сон скользил на тонких нитях шелкопряда с высоты, только вдруг сунулись наперед комары и давай пытать: где, мол, раки зимуют?
Полночь. Из комариного визга в поисках ответа окунул я весло в материю залунившейся Усы. Да что это с ней случилось такое? Еще ссаживая байдарку в устье протоки, стоя по колено в парной воде, почувствовал в себе первопроходца. Зыбкие туманные одежды вырастают из поверхности воды. Они гипнотически тянутся вверх, вплывают в пустоту лунного света и растворяются в нем. Луна царит над лугом. Золотой свет, Хозяин туманных одежд, объял и предметы, и тишину. Ровно-тихо звенит, поет бродячую песню. Из глубины каких веков вышагиваешь, какие в тебе сокрыты тонкие Миры? Повстречайся кто-нибудь на берегу: — Куда, человече, плывешь? — скажу: В странную неизвестность. Она дрожит впереди клинком. Невидимое острие холодит, покалывает из позолоченного тумана. Берега высокие, обрывистые набрасывают тени на голову. В водных подвалах затаились корчи, но мрак глубины нем, как сопревший лист. Мышка с меньшей опаской заглядывает в мышеловку: так осторожно тыкает в беду байдарка. Ее оболочка — мое ухо. Больше вслушиваюсь, чем шевелю лопастью. Заскрежетали под килем ветки, смычком потянули по нервам... Смычок оборвался. Плечи расслабились. Я свободно вдохнул тумана и обреченно-лихо нырнул в клин другой тени.
Поворот. Луна, рыскавшая берегами, по-шальному выкатилась на обрывистый мыс. Под ним байдарка, а сверху — засохшее дерево. Близость ночного светила сбила дыхание. Еще гребок и ветвистый силуэт черной молнией отпечатался на желтом диске. Крадусь мимо древесного истукана. Слепой увидел бы здесь больше. Не тороплюсь: пусть глаза что-нибудь подскажут, а они-то над тенью! Падающая с берега желтая полоса разделила меня надвое: голова в свете, плечи во мраке. Фрак глухой мглы стеснил грудь. В немоте горячо затикало сердце. Весло щупает мир. По наитию копнул воду слева. Неразличимый, но взглядом гипнотизирующий, протаранил воду корч. Под пяткой что-то прошмыгнуло, ударив по шкуре снизу. Колено слегка подскочило. Икнулось поневоле. Я замер, как фотография. Вздохнул: футы-нуты, обошлось. На выходе из поворота верхушку корча посеребрила соскочившая с дерева луна.
Речные винты плотной штопкой заходили по одежке ночи. Зигзаги да зигзаги. Луна, как фанатик, дорвавшийся с кистью до свежего забора, щедро раскрасила меня с боков, зашла в спину и снова мазнула лицо немым светом. К утру быть мне до пят серебряному, а туманные холодные косы дорисуют до зебры.
В четвертом часу завиднелось. Одиночные деревья стали цепью. Берега понизились и речка раздалась вширь. Хлюп-хлюп, — бредут лопасти весла по воде. Куда-то быстренько сгинула луна и тишина толщиной закупорила уши. Байдарка вдруг качнулась влево. Ай-яй! Я уснул между двумя гребками. Есть хорошая возможность клюнуть носом в зеркальную гладь.
— Тут-то ты и узнаешь, — говорю себе — где раки зимуют.
Весла чиркнули по дну. Невесть откуда взявшаяся быстринка прокатила по перекатам и едва не столкнула с металлической опорой пешеходного мостика. Справа на пригорке деревня Ляховичи. Не слышно петухов. Отчего поздно спят голосистые оракулы: туман их попутал? Сидят на сухом шесту, уткнув головы поглубже в перья. Мой шест — байдарка.
Между тем туман схватился: руби его, выгребай да заползай в пещеру. Впереди призраком потянулся, неслышно хрустнул хребтиной железобетонный мост. От него через 300-400 метров симпатичный песчаный обрывчик. Как раз, для бродяги, у которого тяжелые глаза уже не размыкаются и тянут гирями ко дну. Туда не хочется: Б-р-р-р!. Сделаю так: байдарку наверх, затекшую спину — в спальник, пусть расслабится на бугристом береговом лежаке. Деревенского лая не слыхать. Под завалом тумана в спальнике тепло, да и комарам он носы подъел.
Проснулся от шевеления сбоку. Вжик молнией: лежит со мной вплотную большой лохматый пес. Признал в бездомном свояка. Рассвело. Я сладко повернулся набок, подставив спину четвероногой охране. Коль сторожит, — можно вздремнуть без опаски за байдарку.
Длинное, как год, дневное плаванье закономерно перешло в ночное, уже на реке Неман. Раскинулся он вширь за деревней Николаевщина и обмелел. Стал как стекло: гладко, да не проедешь. По самой середке бреду под луной. Берега далеки и все вокруг неблизко. Со мной — только вода. Да еще за спиной на веревке байдарка рыскает. Босые ноги топчут едва прикрытый водой песок. С правого берега гремит дискотека. Турбаза Высокий берег. Ритм ударника путается в ногах дворнягой. Диковато. Я уже привык: Ночь — мой дом, а тут кто-то лезет в его окно со своим гопаком и хохотом. Два мира. Мой, непричесанный, с дымком в волосах. Свистит по хребтине горьковато-сладкая плеть одиночества, ветер шершавит ладони, толкает в плечо: иди, я с тобой. И другой мир, шумно распотевший, зазывающий. Каждому свое в этот час.
Берега сдвинулись. К байдарке потянулась глубина: Покажи, что везешь? Везу усталость свою. Отоспаться бы вволю, а потом уже думать, как ворох впечатлений рассовать. Но рано об этом. Впереди путь.
Кромешно темно и не видно, куда река повернула. Я потрогал веки: может, глаза закрылись? Да нет! Смотрят, но не видят. Перестал грести, доверился воде. Вдруг байдарка дрогнула от прикосновения к стене берега. Это течение на повороте мягко занесло. Теперь ясно, куда дальше смотреть. Русло приоткрыло личико. Глухой речной коридор открылся в ночи. Пройти не споткнуться.
Обострилось чутье. Тревожное Нечто выросло в тайничке инстинкта. Глаза то ли нафантазировали, то ли заприметили твердый сгусток черноты. К нему ближе и ближе на цыпочках. Весло стало невесомым от напряжения. А вот и оно, дерево-утопленник, суками навстречу. Рогатину объехал настороже. Расплываясь в очертаниях, словно и не было, острые сучья подалось восвояси в свое иное измерение. Время раскинулось бездной, нет островков, нет отсчета.
За поворотом на краю обрыва костер. Высветил двоих рыбаков и негромкий разговор. Я проплываю так близко, что мог бы весло подставить искрам. На секунду стал невидимым третьим, но меня для них нет. Чувствую щекой тепло огня и призраком скольжу мимо.
Но не один я на воде. Заслышав едва уловимый шорох весла о тьму, утки ныряют. Стоит поравняться, — как они оглушительно взрывают воду из глубины. Бах-бах-бах — это они уносятся тугой очередью от весла за корму в ночь. Живые звуки заставляют вздрагивать, и здесь уж не до сонливости. Я никогда так часто не пугался, как за эти два часа. Но ведь это не большая плата за еще одну прожилку впечатлений. Потом лишь коснешься, и она готовно шевельнется золотистыми туманными одеждами.
БОЛЬШАЯ ВОДА КЕРЕТИ
Лето ударило в бубен, что горячит и разгоняет кровь. Как борща с дальней дороги, захотелось большой воды, шалых порогов, где сердце не скребет, а бьется. А в белой ночи оно чуть ноет от благодати горящего горизонта и театра облаков. «Человек — это звучит гордо!» — начертал классик М. Горький. Город принижает долгим пленом.
Я возвращался с реки Оленка, что на Кольском п-ве. Ночью в гулкий вагон грузились туристы, заталкивая байдарки под потолок. Группа минчан держала путь домой. Утром я подошел к ним. Меня угостили икрой, наваленной на ломоть. Кто-то сказал: «Кереть — лучшее, что я видел, а бывал в Карелии почти везде...»
Некто Оксана достала карту из рюкзака. Кереть под ее ладонью впадала туда, где тридцатикилометровая морская губа клеилась основанием к Белому морю. Загогулина тянулась к железке и выполняла роль подвозчика в цивилизацию, а для тех, кто восторжен или молчалив — добавляла морской соли. Я справился с бутербродом и там, где роились мечты, укрепил плакат: «Даешь Кереть!»
Вскоре, как положено, лозунг задвинулся, но карта Оксаны воскресала и кропотливо двигала к своему краю. Три года спустя я упал в Кереть, как кузнечик в бурные воды.
Покидая Оленку в тот засушливый год, я говорил, что на планете маловато воды. Проливное небо Мокрой Сыни на Урале убедило в обратном. Пересеченный с Европы в Азию уральский хребет пронял мою хребтину гласом вечного и недоступного.
Темпераментная Кутсайоки Кольского п-ва оказалась той Гюльчетай, что «приоткрыла личико». Она заманила на катамаран, и она же навела тоску по байдарке. Кутсайочная 20-ти метровая «Маманя» веселой отчаянной красотой прикрыла провал вечности, который вмонтировал в меня Урал.
Парус, реявший над катамараном среди Иовского водохранилища, поведал, что земные реки — ничто в сравнении с реками ветра, которые текут над просторами. Я поверил в истину паруса, но знал, что мой бог — байдарка.
Итак, Урал и река Кутсайоки заново основали мой душевный материк, из которого остальное вытекает. Первой ниткой на эту сушу ложилась Кереть, где пасутся крутые валы позади плит и булыганов.
Где 17 — там и 19
В группе Николая Чижа и Анатолия Шабана одна семья была из Гродно. Слава, Алла и сыновья обогащали группу собой и двумя «Тайменями». Пришлый мой экипаж на веру не брали. Звонком в субботу Чиж расколол сон:
— Я должен тебя увидеть. Это мое правило.
Мы встретились у церкви на Немиге.
— У нас проблемный экипаж — братья Павел и Сергей из Гродно, — сходу начал он. — Бойцы увидят байдарку впервые.
Я посмотрел на оба шпиля церкви и подытожил два факта: первый — меня берут. Второй — сплав будет «веселым». Третий факт выплывал, как баржа из-под моста: в Чиже угадывались два человека: зрелый муж и авантюрист. Я сам частенько авантюрист. И потому порадовался за милую черту руководителя. Мы расстались, унося оптимизм, и за спиной недурным знаком ударили колокола.
Еще тринадцать душ в пику чертовому числу были из одного города. Количество небывалое, будто на аптекарские весы бросили пуд. К тому пуду клеился и наш экипаж. «Ничего страшного», — сказал Анатолий Шабан, второй руководитель, — «где 17 — там и 19. Емкости котлов хватит на всех». «Откуда такая посуда? — поразился я, — видно, cворовали у циклопов».
Котлы из нержавейки «перевели стрелку», ударили набатом сборов. Я узнал, что участники больны швейным делом. Стук машинок дырявил столичные ночи и рождал фартуки.
Детище Анатолия было скроено из полимерных лоскутов. Разноцветный «транспарант» шумнул былым праздником Первомая. Фартучный бум меня не поколебал.
— Этой вещи нет в моем списке, — сказал я Чижу.
— ...пойдете без фартука?! — не поверила завхоз Ирина, — там есть приличные пороги и валы.
— Бог с ними, с валами, — замял я тему и ударился в ремонт каркаса.
Авантюрист, обитавший в Чиже, простил мне пресловутый фартук. Зато зрелый муж гнул свое: «...бери шлем, бери непотопляемось в нос и корму. На весла — тоже бери. Спасжилет есть?» Требование было аксиомой, как то, что Земля покоится на байдарке Ноя, Библии маршрутов и Отпуске.
Летняя прогулка перерастала в серьезное дело. Я не заметил, как сдал бесшабашные позиции участника пятерки и стал поглядывать на троечную Кереть с почтением, как задирал бы голову, охватывая зрением Эверест.
— Какую оболочку брать в поход? — разбудил я жену среди ночи.
— Бери новую. Со старой замаешься или потопнешь, — спросонку «обнадежила» она. Тонуть я не имел права и на острые камни Керети, скрепив сердце, взял новую.
Пятое колесо
В группе было три Павла, два Николая и две Лены. Аномальная ситуация с именами сказалась на погоде. Станция Лоухи в 2 часа ночи обсыпала дождем с комарами. Покрытый лужами асфальт пах сыростью далекого утра. Мокрые шпалы, через которые я потащил байдарку, нагнали мимолетную грусть по вагону с надписью «Минск-Мурманск».
Салон автобуса был набит парами бензина. Чиж ткнул пальцем в карту. Водитель кивнул с пониманием дела.
Мотор затих в конце громады озера Кереть.
— Черт знает, куда затянул нас Адам Козлевич, — сказал Чиж, озираясь, — придется отпахивать назад по озеру километров 40-50!
Как влипшую дверцу, я выдернул себя из чада салона. Обочина пахла мхом и сыростью леса. От избытка кислорода повело. Я выбежал на берег. Простор начинался здесь.
Залив озера встретил, как серый зонт, от которого тянуло зарядившими дождями. «Порядок, — сказал я. — Таких мест повсюду — что дождя в грозу. И что мы здесь позабыли...?»
До порогов было далеко. Я тихо выругался и схоронил крик души по ярой воде. «Надо уметь подчиняться обстоятельствам. Кто ты есть в лоне Мироздания? Радуйся, что себя осознаешь и чего-то хочешь. А мог бы по плану Космоса быть хвостом ишака».
Тишина светлой ночи валялась на воде, как тюфяк, клонящий в сон. На поляне было умеренно мусорно. В руках завхоза Иры Зингер появились железные грабли. Уклад незнакомой группы подкинул что-то небывалое. Я повеселел и двинул граблями по траве.
Утром в камень ткнулась байдарка. Знакомые по вагону туристы искали упаковку с байдарочной оболочкой. Предмет и в самом деле лежал у нас на поляне. В глазах всколыхнулась ночь на станции Лоухи...
Две группы выкатывались из тамбура. Куча вещей сумбурно росла на платформе.
Шестеро соседей забросили пожитки в микроавтобус. Никто не подозревал, что их упаковка приблудилась к нам. Они ехали, а громадная группа Чижа переминалась под дождем в ожидании большого автобуса. Я позавидовал им тогда...
Теперь мысли побежали о другом: «Гнилое дело — возить байдарку в двух упаковках. Вдобавок — рюкзак. А три вещи — тараканы, бегущие кто куда».
Гости подарили завхозу рыбу и отчалили. До меня вдруг дошло, какой участи мы избежали. Бросить шкуру было нехорошо, а возить «пятое колесо» — хуже потопа.
Буржуйка Зингера
Ночная вода отжила свое. Теперь штормило. День раскачивался от серости к революции ветров. Накатывало то, к чему я стремился.
Взгляд прыгнул с другого берега залива на байдарку. Между шкурой и красным набалдашником сквозила дыра. К печали Чижа это был нос его трехместного «Тайменя». Беду замотали в целлофан, зажали веревками и резиной. Байдарка Николая обрела вид хищника. Ужасная красота носа вспорола волну.
Люблю дали за ясность и недосказанность. За то, что входят не спрашивая и волнуют. Я жил бы счастливо и без этого чувства, если бы не убегал из цивилизации. Ее мир — вроде бы, светлый и правильный, когда не знаешь настоящих красок.
Небо горизонта примыкало к нему завораживающей химерой. Было странно, что клин ее облаков двигался к нам. Мираж дышал массой воды. Легкость, с которой небо перемещало груз, вызвала уважение. Я подумал, что в естественном мире все происходит наглядно, добротно и честно, а в людском обществе... Да что о нас говорить.
Восемь байдарок трудились в простреле озера. Один экипаж решительно и простодушно забирал вбок. Вперед напропалую... Не надо и гадать — кто там бурлил. Студенты, Даша и Павел Второй, прогибали волну байдаркой «RZ». В корме шумел флаг, как работяга, оставшийся без рубля. Длинное древко выгибалось и полотнище ровняло белые вершки. «Хороший тормоз придумали ребятки. Шторм не любит флагов. Лучше бы его до поры убрать».
Среди «Тайменей» волны казались комнатными. Гнездо из байдарок колыхалась под небом, будто так было всегда.
Я вложил силу в весло. Суденышко захлопало по гребням. Каркас, обутый в полихлорвиниловую оболочку, летел чертом на попутной метле.
Хрясть — от удара в нос волна разлетелась в блин. Матроса Лену накрыло. Она обернулась: «Убавь, Петрович, энергию!» «Нет места подвигу», — пробурчал я и стал аккуратно окунать весло в шторм. Это напомнило мне чистописание, когда макал перо в чернильницу.
Неласковый горизонт был далек, берег сбоку — ближе. Было уютно и грандиозно. На секунду руки опустили средник поперек фальшборта. Душу защекотало давно не гостившее чувство. Я забил на реплику матроса и смачно вогнал весло в гребень.
Мох мыса обрывался. Под ним в воду уходили камни. В подножие леса стучал прибой. Волна подрастала на глазах. Протяжное нутро российской глубинки набирало вдох.
Я почувствовал, как под сухого меня затекла водичка. «Штаны — дрянь. За три года превратились в сито. Шьют из ерунды. Неужели нет нормальных материалов?». Мне припомнился альпинист Саша Сергунин. Давно и едко он сказал:»Не пропускает воду только полиэтиленовая пленка».
Чиж повернул за мыс. Ватага продолжала втискиваться в ветер. Едва видный горизонт тянул к себе, но группе нужно было в другую сторону. — Давайте сюда-а-а, — позвал Николай. Байдарки отвернули от манящих гребней и подались за Чижом в пролив.
Я выбрался на берег размять ноги. Каменные чемоданы разной величины были разбросаны по уступам и впадинам. Вверху сосны стояли реже. Беловатые пятна ягеля веселили склон. Я прошелся по мозаике и замер от скрипа кроны. Большой ком покоя вкатился в меня.
Внизу яркие спасжилеты рассаживались в байдарках. По склону, который я покидал, бухнул порыв. Казалось — парус Иовского водохранилища хлопнул из глубины дней на Кутсайоки.
Сколько на Земле просторов..., но видишь — кроху. Где замочил рукав — то с тобой и живет. Остальное — мираж. Жизнь — бег наперегонки с ритмом, не тобой заведенным. Не для твоей души. Спохватишься: а много ли мгновений, что ты прогрел вздрогнувшим сердцем? Холодному Космосу нужны они, а не микрочип в мозгах успокоенного человека. К этому спешим.
...........................................................................
1 2 3
