ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Олег ВОРОБЬЕВ


Об авторе. В земном раю Кутсайоки

БОЛЬШАЯ ВОДА КЕРЕТИ

Лето ударило в бубен, что горячит и разгоняет кровь. Как борща с дальней дороги, захотелось большой воды, шалых порогов, где сердце не скребет, а бьется. А в белой ночи оно чуть ноет от благодати горящего горизонта и театра облаков. «Человек — это звучит гордо!» — начертал классик М. Горький. Город принижает долгим пленом.

 

Я возвращался с реки Оленка, что на Кольском п-ве. Ночью в гулкий вагон грузились туристы, заталкивая байдарки под потолок. Группа минчан держала путь домой. Утром я подошел к ним. Меня угостили икрой, наваленной на ломоть. Кто-то сказал: «Кереть — лучшее, что я видел, а бывал в Карелии почти везде...»

Некто Оксана достала карту из рюкзака. Кереть под ее ладонью впадала туда, где тридцатикилометровая морская губа клеилась основанием к Белому морю. Загогулина тянулась к железке и выполняла роль подвозчика в цивилизацию, а для тех, кто восторжен или молчалив — добавляла морской соли. Я справился с бутербродом и там, где роились мечты, укрепил плакат: «Даешь Кереть!»

Вскоре, как положено, лозунг задвинулся, но карта Оксаны воскресала и кропотливо двигала к своему краю. Три года спустя я упал в Кереть, как кузнечик в бурные воды.

 

Покидая Оленку в тот засушливый год, я говорил, что на планете маловато воды. Проливное небо Мокрой Сыни на Урале убедило в обратном. Пересеченный с Европы в Азию уральский хребет пронял мою хребтину гласом вечного и недоступного.

Темпераментная Кутсайоки Кольского п-ва оказалась той Гюльчетай, что «приоткрыла личико». Она заманила на катамаран, и она же навела тоску по байдарке. Кутсайочная 20-ти метровая «Маманя» веселой отчаянной красотой прикрыла провал вечности, который вмонтировал в меня Урал.

Парус, реявший над катамараном среди Иовского водохранилища, поведал, что земные реки — ничто в сравнении с реками ветра, которые текут над просторами. Я поверил в истину паруса, но знал, что мой бог — байдарка.

Итак, Урал и река Кутсайоки заново основали мой душевный материк, из которого остальное вытекает. Первой ниткой на эту сушу ложилась Кереть, где пасутся крутые валы позади плит и булыганов.

 

Где 17 — там и 19

В группе Николая Чижа и Анатолия Шабана одна семья была из Гродно. Слава, Алла и сыновья обогащали группу собой и двумя «Тайменями». Пришлый мой экипаж на веру не брали. Звонком в субботу Чиж расколол сон:

— Я должен тебя увидеть. Это мое правило.

Мы встретились у церкви на Немиге.

— У нас проблемный экипаж — братья Павел и Сергей из Гродно, — сходу начал он. — Бойцы увидят байдарку впервые.

Я посмотрел на оба шпиля церкви и подытожил два факта: первый — меня берут. Второй — сплав будет «веселым». Третий факт выплывал, как баржа из-под моста: в Чиже угадывались два человека: зрелый муж и авантюрист. Я сам частенько авантюрист. И потому порадовался за милую черту руководителя. Мы расстались, унося оптимизм, и за спиной недурным знаком ударили колокола.

 

Еще тринадцать душ в пику чертовому числу были из одного города. Количество небывалое, будто на аптекарские весы бросили пуд. К тому пуду клеился и наш экипаж. «Ничего страшного», — сказал Анатолий Шабан, второй руководитель, — «где 17 — там и 19. Емкости котлов хватит на всех». «Откуда такая посуда? — поразился я, — видно, cворовали у циклопов».

 

Котлы из нержавейки «перевели стрелку», ударили набатом сборов. Я узнал, что участники больны швейным делом. Стук машинок дырявил столичные ночи и рождал фартуки.

Детище Анатолия было скроено из полимерных лоскутов. Разноцветный «транспарант» шумнул былым праздником Первомая. Фартучный бум меня не поколебал.

— Этой вещи нет в моем списке, — сказал я Чижу.

— ...пойдете без фартука?! — не поверила завхоз Ирина, — там есть приличные пороги и валы.

— Бог с ними, с валами, — замял я тему и ударился в ремонт каркаса.

 

Авантюрист, обитавший в Чиже, простил мне пресловутый фартук. Зато зрелый муж гнул свое: «...бери шлем, бери непотопляемось в нос и корму. На весла — тоже бери. Спасжилет есть?» Требование было аксиомой, как то, что Земля покоится на байдарке Ноя, Библии маршрутов и Отпуске.

Летняя прогулка перерастала в серьезное дело. Я не заметил, как сдал бесшабашные позиции участника пятерки и стал поглядывать на троечную Кереть с почтением, как задирал бы голову, охватывая зрением Эверест.

— Какую оболочку брать в поход? — разбудил я жену среди ночи.

— Бери новую. Со старой замаешься или потопнешь, — спросонку «обнадежила» она. Тонуть я не имел права и на острые камни Керети, скрепив сердце, взял новую.

 

Пятое колесо

В группе было три Павла, два Николая и две Лены. Аномальная ситуация с именами сказалась на погоде. Станция Лоухи в 2 часа ночи обсыпала дождем с комарами. Покрытый лужами асфальт пах сыростью далекого утра. Мокрые шпалы, через которые я потащил байдарку, нагнали мимолетную грусть по вагону с надписью «Минск-Мурманск».

Салон автобуса был набит парами бензина. Чиж ткнул пальцем в карту. Водитель кивнул с пониманием дела.

Мотор затих в конце громады озера Кереть.

— Черт знает, куда затянул нас Адам Козлевич, — сказал Чиж, озираясь, — придется отпахивать назад по озеру километров 40-50!

Как влипшую дверцу, я выдернул себя из чада салона. Обочина пахла мхом и сыростью леса. От избытка кислорода повело. Я выбежал на берег. Простор начинался здесь.

Залив озера встретил, как серый зонт, от которого тянуло зарядившими дождями. «Порядок, — сказал я. — Таких мест повсюду — что дождя в грозу. И что мы здесь позабыли...?»

До порогов было далеко. Я тихо выругался и схоронил крик души по ярой воде. «Надо уметь подчиняться обстоятельствам. Кто ты есть в лоне Мироздания? Радуйся, что себя осознаешь и чего-то хочешь. А мог бы по плану Космоса быть хвостом ишака».

 

Тишина светлой ночи валялась на воде, как тюфяк, клонящий в сон. На поляне было умеренно мусорно. В руках завхоза Иры Зингер появились железные грабли. Уклад незнакомой группы подкинул что-то небывалое. Я повеселел и двинул граблями по траве.

 

Утром в камень ткнулась байдарка. Знакомые по вагону туристы искали упаковку с байдарочной оболочкой. Предмет и в самом деле лежал у нас на поляне. В глазах всколыхнулась ночь на станции Лоухи...

Две группы выкатывались из тамбура. Куча вещей сумбурно росла на платформе.

Шестеро соседей забросили пожитки в микроавтобус. Никто не подозревал, что их упаковка приблудилась к нам. Они ехали, а громадная группа Чижа переминалась под дождем в ожидании большого автобуса. Я позавидовал им тогда...

Теперь мысли побежали о другом: «Гнилое дело — возить байдарку в двух упаковках. Вдобавок — рюкзак. А три вещи — тараканы, бегущие кто куда».

Гости подарили завхозу рыбу и отчалили. До меня вдруг дошло, какой участи мы избежали. Бросить шкуру было нехорошо, а возить «пятое колесо» — хуже потопа.

 

Буржуйка Зингера

Ночная вода отжила свое. Теперь штормило. День раскачивался от серости к революции ветров. Накатывало то, к чему я стремился.

Взгляд прыгнул с другого берега залива на байдарку. Между шкурой и красным набалдашником сквозила дыра. К печали Чижа это был нос его трехместного «Тайменя». Беду замотали в целлофан, зажали веревками и резиной. Байдарка Николая обрела вид хищника. Ужасная красота носа вспорола волну.

Люблю дали за ясность и недосказанность. За то, что входят не спрашивая и волнуют. Я жил бы счастливо и без этого чувства, если бы не убегал из цивилизации. Ее мир — вроде бы, светлый и правильный, когда не знаешь настоящих красок.

 

Небо горизонта примыкало к нему завораживающей химерой. Было странно, что клин ее облаков двигался к нам. Мираж дышал массой воды. Легкость, с которой небо перемещало груз, вызвала уважение. Я подумал, что в естественном мире все происходит наглядно, добротно и честно, а в людском обществе... Да что о нас говорить.

Восемь байдарок трудились в простреле озера. Один экипаж решительно и простодушно забирал вбок. Вперед напропалую... Не надо и гадать — кто там бурлил. Студенты, Даша и Павел Второй, прогибали волну байдаркой «RZ». В корме шумел флаг, как работяга, оставшийся без рубля. Длинное древко выгибалось и полотнище ровняло белые вершки. «Хороший тормоз придумали ребятки. Шторм не любит флагов. Лучше бы его до поры убрать».

Среди «Тайменей» волны казались комнатными. Гнездо из байдарок колыхалась под небом, будто так было всегда.

Я вложил силу в весло. Суденышко захлопало по гребням. Каркас, обутый в полихлорвиниловую оболочку, летел чертом на попутной метле.

Хрясть — от удара в нос волна разлетелась в блин. Матроса Лену накрыло. Она обернулась: «Убавь, Петрович, энергию!» «Нет места подвигу», — пробурчал я и стал аккуратно окунать весло в шторм. Это напомнило мне чистописание, когда макал перо в чернильницу.

Неласковый горизонт был далек, берег сбоку — ближе. Было уютно и грандиозно. На секунду руки опустили средник поперек фальшборта. Душу защекотало давно не гостившее чувство. Я забил на реплику матроса и смачно вогнал весло в гребень.

 

Мох мыса обрывался. Под ним в воду уходили камни. В подножие леса стучал прибой. Волна подрастала на глазах. Протяжное нутро российской глубинки набирало вдох.

Я почувствовал, как под сухого меня затекла водичка. «Штаны — дрянь. За три года превратились в сито. Шьют из ерунды. Неужели нет нормальных материалов?». Мне припомнился альпинист Саша Сергунин. Давно и едко он сказал:»Не пропускает воду только полиэтиленовая пленка».

 

Чиж повернул за мыс. Ватага продолжала втискиваться в ветер. Едва видный горизонт тянул к себе, но группе нужно было в другую сторону. — Давайте сюда-а-а, — позвал Николай. Байдарки отвернули от манящих гребней и подались за Чижом в пролив.

Я выбрался на берег размять ноги. Каменные чемоданы разной величины были разбросаны по уступам и впадинам. Вверху сосны стояли реже. Беловатые пятна ягеля веселили склон. Я прошелся по мозаике и замер от скрипа кроны. Большой ком покоя вкатился в меня.

Внизу яркие спасжилеты рассаживались в байдарках. По склону, который я покидал, бухнул порыв. Казалось — парус Иовского водохранилища хлопнул из глубины дней на Кутсайоки.

Сколько на Земле просторов..., но видишь — кроху. Где замочил рукав — то с тобой и живет. Остальное — мираж. Жизнь — бег наперегонки с ритмом, не тобой заведенным. Не для твоей души. Спохватишься: а много ли мгновений, что ты прогрел вздрогнувшим сердцем? Холодному Космосу нужны они, а не микрочип в мозгах успокоенного человека. К этому спешим.

 

Контролер ОТК

Тропинка вела в конец порога. Утро было приветливым. Пахло лесом и облаками. Воздух струился в лучах. Мой взгляд наткнулся на сложенную шкуру «Тайменя». На пригорке стоял капитан, держа в ладони выломанное с мясом ухо шпангоута. Пороги только начинались. «Откуда такое разрушение?»

Я прошел мимо. Хороший уклон Керети и повороты в глубоких берегах сделали настроение легким, как просохшую к полудню паутинку.

По солнечному слалому пролетел представительный Николай Иванович. Инженер, но подрабатывает сварщиком.

Как неостывающий электрод, во рту дымилась сигарета. «Юбка на нем со шлейкой через плечо — супер, а порог слабоватый, — подумал я, — сигарета не затухла».

На последней ступени стояла завхоз Ира с видеокамерой. Контролер ОТК принимала прохождение. В манерах Иры сквозила профессиональная въедливость. «Она и Володя, — красочная семейка. Ира — сдержанная, а Володя ворвется в порог со Славой из Гродно, как искра в динамит. А братья-чайники, Павел Первый и Сергей, поглядят, как на их байдарке ходят отцы-аксакалы».

 

Я выгнал заспавшуюся корму на течение. Так не отчаливают, но жизнь надиктовала столько правил... В итоге осело единственное: иди — как тебе удобнее. И мы пошли.

Шум берез остался на берегу. На середине река дрожала гулом чердака, с которого надо было скатиться кубарем. Как посол важного государства, я возвышался на плавательной доске. Толстая, легкая. Вылетит за борт — не утонет. Кто подхватит доску ниже порога — поймет: Петрович кильнулся. А киль — подарок судьбы, очередное рождение.

Нос проскочил первые камни. Вода гнула свою линию.

— Не мешай воде в пороге, — услышал я однажды. «Это точно. Не надо с ней бороться». Гребок Лены дал прухе, как называет бурную воду Женя Вашенюк, шлепка под мягкое место. Байдарка взяла угол. «Вот так и надо держать». Уклон порога возрос. Любимый рюкзак в центре, что возвышался чемоданом над фальшбортом, — вдруг сдвинулся набок. «До чего же гад! Выперся, как балкон со стога».

Вода серебрилась и клокотала. Первая линия тревоги прозвонила во мне красной лампочкой. В мышцах вместо тугого электрического тока лежала перегоревшая трансформаторная обмотка. Самое ужасное — я начинал привыкать к этой немощи. «Петрович, — заорал я, — приходи в себя! Хватит плыть пионерским бантиком».

Мы вжимались в поворот. Вода ярилась. Я поймал на себе неживой зрачок видеотехники. На камне стояла Ира. «Черт-черт, от контролера ОТК не уйдешь!» Я почувствовал весь брак нашего прохождения, и то, что Кереть нанесла первый виток резьбы на болванке дня.

 

Кисельные берега

Остров якорился по ветру. Волны охватывали его с двух сторон, как хозяин любовно хлопал бы по бокам доброго поросенка.

Заводи здесь не было. Чтобы байдарку меньше терло, я подсадил ее на крупные камни и с завистью глянул в небо. Там ничто не качалось, но вата облаков сбивалась в немыслимые фигуры. В небе всегда плывет нужный знак, только кто ж смотрит вверх? Спешим — не до этого.

Горячий Зингер и мощный Слава «подвинули» в пороге камень. «Совместим ремонт с перекусом, — решили руководители».

Ветер гудел между стволами, сдвигал пустые миски. Иголка ремонтника Володи трудилась в дыре. Прорезь шкуры быстро укоротилась и умерла.

Супчик в котле добирал последнюю кондицию. Запах вылетал из дыма, «рвал» внутренности. Лена помешала на дне и повесила поварешку на крюк. От нее курился пар.

Я готов был сжевать сосну. Голодные люди ожидали вокруг. Я чувствовал — величие дежурных разрослось до монумента.

Кисель-кипяток, снятый с огня, надо было студить. На мели брызги от камней летели в котел. Тогда я шагнул в болотниках глубже. Волна едва не добавила порцию в кисель. Я выхватил котел из гребня и, распрямившись, посмотрел в даль, откуда нахалка прибежала.

Порог, пропустивший в озеро час назад, был в отдалении, но куда дальше, за тысячи километров отсюда, стоял Уральский хребет. Часть группы, с которой я был на Мокрой Сыне, теперь шла где-то там, южнее Колокольни. Я представил, как на веревках байдарки поднимаются по Лемве. Хрустят сапоги в галечных косах. Милое дело — отмерить полсотни таежных с гаком, пробивая дыханием стыль дня...

— Петрович, застудишь напиток, — обеспокоился Чиж, — а я люблю горячий. Я тоже уважал горячий и поспешил внести котел в общество. Донце задело пенек. Часть киселя угодила на берег.

Худощавые ребята, три Павла и Сергей, сидели на бревне, рубали супчик. Девчата рассуждали о порогах, смотрелись в зеркальце и жмурились на солнце.

Я налил в кружку-термос малиновый кисель. В невидном зазоре между стенок засипел воздух. «А что, Петрович... ты сам, как на термос, — сказал себе. — Давай-ка, захолаживай тоску». Я огляделся кругом. Профильтрованные облаками лучи висели в небе, как фольга от шоколада. Дым выпирал с конца острова и растворялся в незаметно огибающем его времени.

 

Слово «Мураш» прозвучало в тот же день от Николая. Так вдруг вспоминают о забытом в бане полотенце. Но баня этого порога была впереди, и «полотенце» засело в голове.

После перекуса на острове группа неторопливо шуршала веслами. Озеро втянулось в речной участок. Трава здесь клонилась медленным течением. Парило. Володя выхватил щуку.

Озера, скалы и леса завели в тихий омут, из которого, казалось, не вырваться. Я подумал:»На уровне весла многовато красоты. Ей положено витать в небесах, а здесь — перебор».

Небо тоже грешило. Из голубизны меж раздавшихся облаков валил избыток тепла. Весла черпали густой пъяный воздух. Все понемногу засыпали, и руки сами по себе махали веслами.

Я плеснул воды из-за борта в обожженное солнцем лицо. Как верного лекарства, я жаждал трудностей и вспоминал холода Восточной Лицы. Крайний север шепнул:»Куда ни бегай — а ко мне вернешься».

 

Шаман

Стоял полдень, когда твердые дела уже должны закрутить свою ось. Порог плюхнул последней пеной. Байдарку не залило. Лена глянула на себя:»...надо же — сухая!». Вернулось то, что давно было на карпатской Свиче — нормальный разговор с водой.

«Прошли Мураш», — радостно сообщил Николай, подгребая к берегу. Его жена Наташа мило по-детски скривилась:»Как я не люблю эти пороги!»

«Неужели Мураш? — поразился я. — Значит, описание из интернета врало. Всегда и везде ты в плену чьих-то неверных слов. Есть одна лишь правда — то, что увидел сам. Но сам не побываешь в прошлом и не успеешь везде в настоящем. Значит, приходится верить, но верить условно — держать в одном глазу колючку сомнения. Однако ж, как хорошо в кругу друзей, когда оба глаза смотрят нормально!»

 

Хмурь сползла ниже к горизонту. Кереть сломалась прямым углом, а лучи гвоздили прямиком в спасжилет. Я взопрел, но смотрел завороженно, как тонны воды гудели мимо и коробились жесткими валами. У плиты терлась бочка, захватывая треть реки. По небольшой дрожи в ребрах, что пропадала и снова зудела, я знал, что волнуюсь.

— Что стоишь? — сказал, проходя, Анатолий, — сурово не здесь, а там, за поворотом... Советую поглядеть.

Я удивился и поверил, ибо это и был «Мураш».

 

Инженер-сварщик Николай Иванович уютно похрапывал на склоне. Бочка у его ног тряслась сама по себе, а заковыристый храп — отдельно. Я позавидовал крепким нервам тех, кто стоял рядом.

— Николай, — пробудил Чиж тезку, — твой черед. Надольский поднялся большим телом, добродушно осмотрелся. Он чиркнул спичкой. Дым сигареты потянуло в реку на валы.

— Вот так, Пашка, и пойдем, — сказал он вихрастому длинноволосому племяннику. Они двинулись вверх к началу порога.

Пока я вспоминал что-нибудь похожее на работу груды речных мускулов, В. Зингер и С. Почиковский побороли прямой угол порога. Я жадно глядел вслед. На положительной скорости байдарка скакала в прямом участке, как козлик. Корму бросало, и спина капитана проваливалась на полроста.

«Таймень» ускоренно завернул туда, где по словам Анатолия было сурово. «Не прохождение — ураган», — подумал я,-«летают на космической и не киляются. Байдарки — тройки. Молодежь — зеленая, но ничего, однако, не приключается...»

 

— Ты будешь предпоследним, — посмотрел Николай на меня. Я спокойно кивнул и сказал «шлагбаум», что делал, когда становилось муторно. Два успешных прохождения в группе лишь укрепили мою уверенность: «Мураш» — серьезное препятствие. Было ясно и другое — свое «западло» порог не показал. Я поежился и вздрогнул.

Теперь была очередь дочки Чижа — Даши и сына Зингеров — Павла Второго. Их байдарка «RZ» была постоянной загадкой похода. Черт знает, куда она лезла: скакала над камнями, скользила селедкой. Все им сходило.

— Байдарка не загружена? — спросил я наверняка.

— Обижаешь, — возразила Даша, а Павел Второй только посмотрел.

 

«RZ» шел груженым и снова до несерьезности легко. Я быстро моргнул пару раз, чтобы потом чего-нибудь не пропустить. Вид на хитрые камни был прежним: они прятались в валах и тянули «эрзэтку» в треугольник. Я впился взглядом: «...от чертей не знаешь, что и ожидать».

Это было даже смешно, но «RZ» странным образом вильнул и выпорхнул из треугольника. «Везунчики...» Что-то завидное было в их бесшабашности. «Пролететь бы и нам так, да не получится. Жареный блин никогда не станет сырым. Значит, будем пыхтеть на отрицаловке. Каждый строгает деревяшку инструментом, к которому привык».

Я задержался на трудном участке. Меня терзало, что я не видел здесь предпочтительного пути. Каждый вариант имел слабинку. «Хаос он и есть хаос, — безнадежно махнул я рукой, — с линейкой не подступишься».

Пример Павла Второго и Даши меня не убедил. «В этом весь Мураш: кого-то приголубит, кого-то — накажет». Быть игрушкой я не желал. «Значит... будем бодаться по полной программе».

Я прислонился к стволу. В ожидании очереди пробивало тревогой, а теперь еще начинало клонить в сон. «Ядреная адская смесь. Как неудобно возник Мураш — за перекусом».

Организм занялся пищеварением, и с этим надо было считаться. Настой леса тоже некстати хлопотал в легких. «Хлебнуть бы бензинового выхлопа, чем так богат город. Канализация бодрит...»

Мучительная раздвоенность не проходила. Время споткнулось, дало осечку и стало вдруг ясно:»...весь Мир нереален. Прыгающая вода — заведенная игрушка».

Солнце уперлось в меня, как идиот, верящий в свой особенный взгляд. «Жара до доброго не доведет». Я с облегчением снял спасжилет и уселся на краю обрыва. Вода грохотала под ногами. Наконец-то я сидел на своей планете.

 

Байдарка Чижей возникла под левым берегом, где «кочевряжелась» основная пруха. Гул вечного товарняка без тормозов пульсировал и продирал нутро. Николай вовремя подтабанил, и «Таймень» покатился по невидным рельсам. «Шаман! — подумал я, — не побоялся младшую дочку Олю совать в Мураш. А жена Наташа и вовсе порог не осматривала. Один за всех выруливает. Шаман...»

 

Прохождение Чижей встряхнуло. Сердце зачастило. «Сладость схватки — когда она была последний раз? Год назад на «Водопадном». Но там был катамаран. Теперь иное дело. Байдарка — дирижабль в грозе».

Ладонь сорвала черничку и бросила в рот. «Надо идти вверх, где ожидает Лена». Я с теплотой подумал о надежном матросе и, уже не глядя на реку, зашагал по тропе.

— Возьми фартук и юбки, — предложил вслед мокрый от валов Слава. Я отказался. Он странно посмотрел. Я почувствовал себя висельником.

 

Корова на льду

Лена не заглядывала дальше первого поворота.

— На воде разберемся, — коротко обронила, — ты только не молчи — говори о маневрах. Громко говори. Кричи...

Мы дошли до прямого угла по кривой, что пронесла мимо бочки и не задела основные валы. Выверенная кривая.

Восторг подкинул, окрылил. «В байдарке — ни капли воды. Так и дальше — только на отрицаловке». Теперь надо было мгновенно сообразить: зачалиться или влетать в поворот.

Щелк и секунда была утеряна. Ударил камень, что лежал «во главе угла». Пруха потащила в катаклизм прямой трубы. — Упирайся, — твердил я себе, — купишься на скорость — потеряешь власть. Тогда хозяином будет «Мураш». Он подарит камень, но заломает байдарку.

Мы жались к обливникам, как скряга обходит сундуки, заглядывая под каждую крышку. За ближней плитой по-доброму шумела пена. «Свалиться в улово, взять паузу?» Я кинул взгляд на берег. Деревья не мелькали — почти стояли. «Это здорово. Хорошо идем». Кровь ревела в сердце. Накат эйфории толкнул дальше.

Прямой участок вбивался в главный поворот. «Игра в песочнице кончена — готовься к Труду и Обороне, — подбодрил себя».

— Включай положительную, — закричал словно не мой — тусклый голос. Мы же упорно гребли назад.

Как в замедленном повторе, валы качали и покручивали байдарку, мяли в пальцах, размышляя о бренности этой скорлупы. Верхушки срывались внутрь «Тайменя». «Лавина горбов — в гости к нам. Это финиш, — обронил все тот же авторитет, что отсиживался внутри. — Врубай положительную, не размышляй! Ну-у же...»

Я замер и мир тоже. Как в картинку на столе, я вгляделся в то, что творилось впереди. Выход из порога не открылся. Правее кипела гряда зубьев. Процессия валов чопорно огибала их. «Мрачноватая компашка. Господа без драки не пропустят».

«Рубильник» щелкнул и мы понеслись по головам процессии. Первый миг после щелчка был ослепительным. Так крадущийся вор хватает статуэтку и оглушительно прет напролом. Меня зашкалило от скорости и дерзости. «Таймень» рубился сквозь бетон прухи, принимая ее через борта. Эйфория, чистая эйфория исказила все. Одно несомненно — мы в сердцевине бешенства. Я ощутил до кончиков пальцев громаду воды, в которую влипли. Байдарка без фартука утюжила пруху нахально: корова на коньках, уверенная, что лед — ее стихия.

Мы жутко неслись. Камни придвинулись, как шквал. Правее сигналил чистый выход. Скорость толкала на булыганы. Гряда слева уже совала гадкую ухмылку в глаза, а пруха не отпускала. Холод продрал вечной мерзлотой, и я залился потом. Ужас цыпленка, летящего в шинковку. «Скорость — лжеспаситель, ведьма задастая...»

— Впр-р-раво на отр-р-рицаловке!— рявкнул голос покойника, и я вложил всю силу, что собирал за жизнь, в три обратных гребка.

 

За «Мурашом» уклон пропал. Вода из носа колыхнулась равномерно по всей байдарке. Я вздрогнул. Подарок «Мураша» был огромным. Две трети «Тайменя» были залиты. Мы форсмажорно запыхтели к берегу. Я не понимал одного: «...как удалось загасить скорость, уйти от камней? С такой массой это было невозможно».

Из кривого жерла «Мураша» стрельнули две «Щуки». Вслед пруха выкатила синие шлемы.

— Эй, там... ловите, — закричал один из хозяев «Щук». Из лагеря, что стоял ниже, наперерез шлемам выдвинулась чья-то сердобольная душа.

— Третий день стоим. Наблюдаем крушения и вылавливаем инвентарь, — сказал руководитель группы из Тулы.

Моя кровь еще бесилась и требовала борьбы. Лена сняла спасжилет. Матрос был мокрый.

— Не уберег, — внезапно со стыдом подумал я.

Лена вылила полный сапог и надела:

— Пойдем вверх, посмотрим страшилку с берега.

Она двинулась по тропе. Вал шума снова вторкнулся в уши. Лена охватила рукой ствол и слегка подалась с обрыва, чуть нависнув над рокотом прухи.

— Впечатляет, — произнесла она изменившемся голосом, — а на воде было па-а-а-другому.

Из поворота выползла красная дека тройки Анатолия. Это был последний экипаж. Семья Шабанов шла неброско — родовая участь отрицаловки. Я сравнил Шабанов и нас. «Где та борьба, где страсть и сверхнапряг? Идут отрешенно. И вправду — призраки».

— Видишь, как уверенно, без рывков и шараханья — настоящий класс!

Лена прочитала мои мысли. Я думал об этом спокойно, но вслух та же правда слегка задела. «И что за матрос со мной?!— попытался я возмутиться, — вот сброшу в пену — пусть еще разок пройдет без меня». Я на секунду почувствовал ее плечо.

Лес мычал хвойным молчанием. Его прорезала узкая полоска грохота. Порог бесновался. «А ха-а-а-рошо все идет!— подумалось мне. Душа просветлела. «Мураш» вконец разметал ошметки того, что томило весь год.

15.02.2005 Олег Воробьев

Минск

 

Толкование специфических слов:

Киль — байдарка перевернулась, т.е. оказалась килем вверх.

Отрицаловка — способ маневрирования на быстрой воде, когда байдарка движется медленнее несущего ее течения. Это достигается обратным гребком, в результате чего байдарка идет кормой против течения и тем самым, как бы, притормаживает.

Средник — средняя часть весла.

Фальшборт — верхняя часть борта байдарки.

Об авторе. В земном раю Кутсайоки

«Усы ночные берега»

«Большая вода Керети»

«Возвращение в край морей»

«Шоша». Текст в формате Word, размер zip-файла 15 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

16.05.05
«Двое». Песня на стихи Олега Воробьева.
2,2

Загрузить!

16.05.05

«Купола». Песня на стихи Олега Воробьева.

2,8

Загрузить!

16.05.05
«Друзей расходятся дороги». Песня на стихи Олега Воробьева.
2,3

Загрузить!

Отдых в сочи санаторий светлана отзывы в основном положительные. . Antminer поставка оборудования bitmain bitmain antminer l3.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com