Большая вода Керети
1 2 3
Контролер ОТК
Тропинка вела в конец порога. Утро было приветливым. Пахло лесом и облаками. Воздух струился в лучах. Мой взгляд наткнулся на сложенную шкуру «Тайменя». На пригорке стоял капитан, держа в ладони выломанное с мясом ухо шпангоута. Пороги только начинались. «Откуда такое разрушение?»
Я прошел мимо. Хороший уклон Керети и повороты в глубоких берегах сделали настроение легким, как просохшую к полудню паутинку.
По солнечному слалому пролетел представительный Николай Иванович. Инженер, но подрабатывает сварщиком.
Как неостывающий электрод, во рту дымилась сигарета. «Юбка на нем со шлейкой через плечо — супер, а порог слабоватый, — подумал я, — сигарета не затухла».
На последней ступени стояла завхоз Ира с видеокамерой. Контролер ОТК принимала прохождение. В манерах Иры сквозила профессиональная въедливость. «Она и Володя, — красочная семейка. Ира — сдержанная, а Володя ворвется в порог со Славой из Гродно, как искра в динамит. А братья-чайники, Павел Первый и Сергей, поглядят, как на их байдарке ходят отцы-аксакалы».
Я выгнал заспавшуюся корму на течение. Так не отчаливают, но жизнь надиктовала столько правил... В итоге осело единственное: иди — как тебе удобнее. И мы пошли.
Шум берез остался на берегу. На середине река дрожала гулом чердака, с которого надо было скатиться кубарем. Как посол важного государства, я возвышался на плавательной доске. Толстая, легкая. Вылетит за борт — не утонет. Кто подхватит доску ниже порога — поймет: Петрович кильнулся. А киль — подарок судьбы, очередное рождение.
Нос проскочил первые камни. Вода гнула свою линию.
— Не мешай воде в пороге, — услышал я однажды. «Это точно. Не надо с ней бороться». Гребок Лены дал прухе, как называет бурную воду Женя Вашенюк, шлепка под мягкое место. Байдарка взяла угол. «Вот так и надо держать». Уклон порога возрос. Любимый рюкзак в центре, что возвышался чемоданом над фальшбортом, — вдруг сдвинулся набок. «До чего же гад! Выперся, как балкон со стога».
Вода серебрилась и клокотала. Первая линия тревоги прозвонила во мне красной лампочкой. В мышцах вместо тугого электрического тока лежала перегоревшая трансформаторная обмотка. Самое ужасное — я начинал привыкать к этой немощи. «Петрович, — заорал я, — приходи в себя! Хватит плыть пионерским бантиком».
Мы вжимались в поворот. Вода ярилась. Я поймал на себе неживой зрачок видеотехники. На камне стояла Ира. «Черт-черт, от контролера ОТК не уйдешь!» Я почувствовал весь брак нашего прохождения, и то, что Кереть нанесла первый виток резьбы на болванке дня.
Кисельные берега
Остров якорился по ветру. Волны охватывали его с двух сторон, как хозяин любовно хлопал бы по бокам доброго поросенка.
Заводи здесь не было. Чтобы байдарку меньше терло, я подсадил ее на крупные камни и с завистью глянул в небо. Там ничто не качалось, но вата облаков сбивалась в немыслимые фигуры. В небе всегда плывет нужный знак, только кто ж смотрит вверх? Спешим — не до этого.
Горячий Зингер и мощный Слава «подвинули» в пороге камень. «Совместим ремонт с перекусом, — решили руководители».
Ветер гудел между стволами, сдвигал пустые миски. Иголка ремонтника Володи трудилась в дыре. Прорезь шкуры быстро укоротилась и умерла.
Супчик в котле добирал последнюю кондицию. Запах вылетал из дыма, «рвал» внутренности. Лена помешала на дне и повесила поварешку на крюк. От нее курился пар.
Я готов был сжевать сосну. Голодные люди ожидали вокруг. Я чувствовал — величие дежурных разрослось до монумента.
Кисель-кипяток, снятый с огня, надо было студить. На мели брызги от камней летели в котел. Тогда я шагнул в болотниках глубже. Волна едва не добавила порцию в кисель. Я выхватил котел из гребня и, распрямившись, посмотрел в даль, откуда нахалка прибежала.
Порог, пропустивший в озеро час назад, был в отдалении, но куда дальше, за тысячи километров отсюда, стоял Уральский хребет. Часть группы, с которой я был на Мокрой Сыне, теперь шла где-то там, южнее Колокольни. Я представил, как на веревках байдарки поднимаются по Лемве. Хрустят сапоги в галечных косах. Милое дело — отмерить полсотни таежных с гаком, пробивая дыханием стыль дня...
— Петрович, застудишь напиток, — обеспокоился Чиж, — а я люблю горячий. Я тоже уважал горячий и поспешил внести котел в общество. Донце задело пенек. Часть киселя угодила на берег.
Худощавые ребята, три Павла и Сергей, сидели на бревне, рубали супчик. Девчата рассуждали о порогах, смотрелись в зеркальце и жмурились на солнце.
Я налил в кружку-термос малиновый кисель. В невидном зазоре между стенок засипел воздух. «А что, Петрович... ты сам, как на термос, — сказал себе. — Давай-ка, захолаживай тоску». Я огляделся кругом. Профильтрованные облаками лучи висели в небе, как фольга от шоколада. Дым выпирал с конца острова и растворялся в незаметно огибающем его времени.
Слово «Мураш» прозвучало в тот же день от Николая. Так вдруг вспоминают о забытом в бане полотенце. Но баня этого порога была впереди, и «полотенце» засело в голове.
После перекуса на острове группа неторопливо шуршала веслами. Озеро втянулось в речной участок. Трава здесь клонилась медленным течением. Парило. Володя выхватил щуку.
Озера, скалы и леса завели в тихий омут, из которого, казалось, не вырваться. Я подумал:»На уровне весла многовато красоты. Ей положено витать в небесах, а здесь — перебор».
Небо тоже грешило. Из голубизны меж раздавшихся облаков валил избыток тепла. Весла черпали густой пъяный воздух. Все понемногу засыпали, и руки сами по себе махали веслами.
Я плеснул воды из-за борта в обожженное солнцем лицо. Как верного лекарства, я жаждал трудностей и вспоминал холода Восточной Лицы. Крайний север шепнул:»Куда ни бегай — а ко мне вернешься».
Шаман
Стоял полдень, когда твердые дела уже должны закрутить свою ось. Порог плюхнул последней пеной. Байдарку не залило. Лена глянула на себя:»...надо же — сухая!». Вернулось то, что давно было на карпатской Свиче — нормальный разговор с водой.
«Прошли Мураш», — радостно сообщил Николай, подгребая к берегу. Его жена Наташа мило по-детски скривилась:»Как я не люблю эти пороги!»
«Неужели Мураш? — поразился я. — Значит, описание из интернета врало. Всегда и везде ты в плену чьих-то неверных слов. Есть одна лишь правда — то, что увидел сам. Но сам не побываешь в прошлом и не успеешь везде в настоящем. Значит, приходится верить, но верить условно — держать в одном глазу колючку сомнения. Однако ж, как хорошо в кругу друзей, когда оба глаза смотрят нормально!»
Хмурь сползла ниже к горизонту. Кереть сломалась прямым углом, а лучи гвоздили прямиком в спасжилет. Я взопрел, но смотрел завороженно, как тонны воды гудели мимо и коробились жесткими валами. У плиты терлась бочка, захватывая треть реки. По небольшой дрожи в ребрах, что пропадала и снова зудела, я знал, что волнуюсь.
— Что стоишь? — сказал, проходя, Анатолий, — сурово не здесь, а там, за поворотом... Советую поглядеть.
Я удивился и поверил, ибо это и был «Мураш».
Инженер-сварщик Николай Иванович уютно похрапывал на склоне. Бочка у его ног тряслась сама по себе, а заковыристый храп — отдельно. Я позавидовал крепким нервам тех, кто стоял рядом.
— Николай, — пробудил Чиж тезку, — твой черед. Надольский поднялся большим телом, добродушно осмотрелся. Он чиркнул спичкой. Дым сигареты потянуло в реку на валы.
— Вот так, Пашка, и пойдем, — сказал он вихрастому длинноволосому племяннику. Они двинулись вверх к началу порога.
Пока я вспоминал что-нибудь похожее на работу груды речных мускулов, В. Зингер и С. Почиковский побороли прямой угол порога. Я жадно глядел вслед. На положительной скорости байдарка скакала в прямом участке, как козлик. Корму бросало, и спина капитана проваливалась на полроста.
«Таймень» ускоренно завернул туда, где по словам Анатолия было сурово. «Не прохождение — ураган», — подумал я,-«летают на космической и не киляются. Байдарки — тройки. Молодежь — зеленая, но ничего, однако, не приключается...»
— Ты будешь предпоследним, — посмотрел Николай на меня. Я спокойно кивнул и сказал «шлагбаум», что делал, когда становилось муторно. Два успешных прохождения в группе лишь укрепили мою уверенность: «Мураш» — серьезное препятствие. Было ясно и другое — свое «западло» порог не показал. Я поежился и вздрогнул.
Теперь была очередь дочки Чижа — Даши и сына Зингеров — Павла Второго. Их байдарка «RZ» была постоянной загадкой похода. Черт знает, куда она лезла: скакала над камнями, скользила селедкой. Все им сходило.
— Байдарка не загружена? — спросил я наверняка.
— Обижаешь, — возразила Даша, а Павел Второй только посмотрел.
«RZ» шел груженым и снова до несерьезности легко. Я быстро моргнул пару раз, чтобы потом чего-нибудь не пропустить. Вид на хитрые камни был прежним: они прятались в валах и тянули «эрзэтку» в треугольник. Я впился взглядом: «...от чертей не знаешь, что и ожидать».
Это было даже смешно, но «RZ» странным образом вильнул и выпорхнул из треугольника. «Везунчики...» Что-то завидное было в их бесшабашности. «Пролететь бы и нам так, да не получится. Жареный блин никогда не станет сырым. Значит, будем пыхтеть на отрицаловке. Каждый строгает деревяшку инструментом, к которому привык».
Я задержался на трудном участке. Меня терзало, что я не видел здесь предпочтительного пути. Каждый вариант имел слабинку. «Хаос он и есть хаос, — безнадежно махнул я рукой, — с линейкой не подступишься».
Пример Павла Второго и Даши меня не убедил. «В этом весь Мураш: кого-то приголубит, кого-то — накажет». Быть игрушкой я не желал. «Значит... будем бодаться по полной программе».
Я прислонился к стволу. В ожидании очереди пробивало тревогой, а теперь еще начинало клонить в сон. «Ядреная адская смесь. Как неудобно возник Мураш — за перекусом».
Организм занялся пищеварением, и с этим надо было считаться. Настой леса тоже некстати хлопотал в легких. «Хлебнуть бы бензинового выхлопа, чем так богат город. Канализация бодрит...»
Мучительная раздвоенность не проходила. Время споткнулось, дало осечку и стало вдруг ясно:»...весь Мир нереален. Прыгающая вода — заведенная игрушка».
Солнце уперлось в меня, как идиот, верящий в свой особенный взгляд. «Жара до доброго не доведет». Я с облегчением снял спасжилет и уселся на краю обрыва. Вода грохотала под ногами. Наконец-то я сидел на своей планете.
Байдарка Чижей возникла под левым берегом, где «кочевряжелась» основная пруха. Гул вечного товарняка без тормозов пульсировал и продирал нутро. Николай вовремя подтабанил, и «Таймень» покатился по невидным рельсам. «Шаман! — подумал я, — не побоялся младшую дочку Олю совать в Мураш. А жена Наташа и вовсе порог не осматривала. Один за всех выруливает. Шаман...»
Прохождение Чижей встряхнуло. Сердце зачастило. «Сладость схватки — когда она была последний раз? Год назад на «Водопадном». Но там был катамаран. Теперь иное дело. Байдарка — дирижабль в грозе».
Ладонь сорвала черничку и бросила в рот. «Надо идти вверх, где ожидает Лена». Я с теплотой подумал о надежном матросе и, уже не глядя на реку, зашагал по тропе.
— Возьми фартук и юбки, — предложил вслед мокрый от валов Слава. Я отказался. Он странно посмотрел. Я почувствовал себя висельником.
Корова на льду
Лена не заглядывала дальше первого поворота.
— На воде разберемся, — коротко обронила, — ты только не молчи — говори о маневрах. Громко говори. Кричи...
Мы дошли до прямого угла по кривой, что пронесла мимо бочки и не задела основные валы. Выверенная кривая.
Восторг подкинул, окрылил. «В байдарке — ни капли воды. Так и дальше — только на отрицаловке». Теперь надо было мгновенно сообразить: зачалиться или влетать в поворот.
Щелк и секунда была утеряна. Ударил камень, что лежал «во главе угла». Пруха потащила в катаклизм прямой трубы. — Упирайся, — твердил я себе, — купишься на скорость — потеряешь власть. Тогда хозяином будет «Мураш». Он подарит камень, но заломает байдарку.
Мы жались к обливникам, как скряга обходит сундуки, заглядывая под каждую крышку. За ближней плитой по-доброму шумела пена. «Свалиться в улово, взять паузу?» Я кинул взгляд на берег. Деревья не мелькали — почти стояли. «Это здорово. Хорошо идем». Кровь ревела в сердце. Накат эйфории толкнул дальше.
Прямой участок вбивался в главный поворот. «Игра в песочнице кончена — готовься к Труду и Обороне, — подбодрил себя».
— Включай положительную, — закричал словно не мой — тусклый голос. Мы же упорно гребли назад.
Как в замедленном повторе, валы качали и покручивали байдарку, мяли в пальцах, размышляя о бренности этой скорлупы. Верхушки срывались внутрь «Тайменя». «Лавина горбов — в гости к нам. Это финиш, — обронил все тот же авторитет, что отсиживался внутри. — Врубай положительную, не размышляй! Ну-у же...»
Я замер и мир тоже. Как в картинку на столе, я вгляделся в то, что творилось впереди. Выход из порога не открылся. Правее кипела гряда зубьев. Процессия валов чопорно огибала их. «Мрачноватая компашка. Господа без драки не пропустят».
«Рубильник» щелкнул и мы понеслись по головам процессии. Первый миг после щелчка был ослепительным. Так крадущийся вор хватает статуэтку и оглушительно прет напролом. Меня зашкалило от скорости и дерзости. «Таймень» рубился сквозь бетон прухи, принимая ее через борта. Эйфория, чистая эйфория исказила все. Одно несомненно — мы в сердцевине бешенства. Я ощутил до кончиков пальцев громаду воды, в которую влипли. Байдарка без фартука утюжила пруху нахально: корова на коньках, уверенная, что лед — ее стихия.
Мы жутко неслись. Камни придвинулись, как шквал. Правее сигналил чистый выход. Скорость толкала на булыганы. Гряда слева уже совала гадкую ухмылку в глаза, а пруха не отпускала. Холод продрал вечной мерзлотой, и я залился потом. Ужас цыпленка, летящего в шинковку. «Скорость — лжеспаситель, ведьма задастая...»
— Впр-р-раво на отр-р-рицаловке!— рявкнул голос покойника, и я вложил всю силу, что собирал за жизнь, в три обратных гребка.
За «Мурашом» уклон пропал. Вода из носа колыхнулась равномерно по всей байдарке. Я вздрогнул. Подарок «Мураша» был огромным. Две трети «Тайменя» были залиты. Мы форсмажорно запыхтели к берегу. Я не понимал одного: «...как удалось загасить скорость, уйти от камней? С такой массой это было невозможно».
Из кривого жерла «Мураша» стрельнули две «Щуки». Вслед пруха выкатила синие шлемы.
— Эй, там... ловите, — закричал один из хозяев «Щук». Из лагеря, что стоял ниже, наперерез шлемам выдвинулась чья-то сердобольная душа.
— Третий день стоим. Наблюдаем крушения и вылавливаем инвентарь, — сказал руководитель группы из Тулы.
Моя кровь еще бесилась и требовала борьбы. Лена сняла спасжилет. Матрос был мокрый.
— Не уберег, — внезапно со стыдом подумал я.
Лена вылила полный сапог и надела:
— Пойдем вверх, посмотрим страшилку с берега.
Она двинулась по тропе. Вал шума снова вторкнулся в уши. Лена охватила рукой ствол и слегка подалась с обрыва, чуть нависнув над рокотом прухи.
— Впечатляет, — произнесла она изменившемся голосом, — а на воде было па-а-а-другому.
Из поворота выползла красная дека тройки Анатолия. Это был последний экипаж. Семья Шабанов шла неброско — родовая участь отрицаловки. Я сравнил Шабанов и нас. «Где та борьба, где страсть и сверхнапряг? Идут отрешенно. И вправду — призраки».
— Видишь, как уверенно, без рывков и шараханья — настоящий класс!
Лена прочитала мои мысли. Я думал об этом спокойно, но вслух та же правда слегка задела. «И что за матрос со мной?!— попытался я возмутиться, — вот сброшу в пену — пусть еще разок пройдет без меня». Я на секунду почувствовал ее плечо.
Лес мычал хвойным молчанием. Его прорезала узкая полоска грохота. Порог бесновался. «А ха-а-а-рошо все идет!— подумалось мне. Душа просветлела. «Мураш» вконец разметал ошметки того, что томило весь год.
15.02.2005 Олег Воробьев
Минск
Толкование специфических слов:
Киль — байдарка перевернулась, т.е. оказалась килем вверх.
Отрицаловка — способ маневрирования на быстрой воде, когда байдарка движется медленнее несущего ее течения. Это достигается обратным гребком, в результате чего байдарка идет кормой против течения и тем самым, как бы, притормаживает.
Средник — средняя часть весла.
Фальшборт — верхняя часть борта байдарки.
1 2 3
«В земном раю Кутсайоки»
«Возвращение в край морей»
«Шоша» — в арх. файле. Word, 15 Кб.
Фотоэтюды
Песни на стихи О.Воробьева:
