ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Соломон ВОЛОЖИН


http://art-otkrytie.narod.ru

ДЕМОНИЗМ, ЕГО АНТАГОНИСТЫ И РОДСТВЕННИКИ

Цветаева, Бродский, Баратынский.

(Проверка предвзятых мнений)

Разбираясь, как всегда, с элементами очередного художественного произведения, я наткнулся на некий выпад против такой же деятельности Иосифа Бродского на форуме Интерлита (см. Приложение IИ.А.Бродский, «Поэт и проза», — ред.).

Естественным мне кажется и пребывание моего разбора в Интерлите.

* * *

Такая злость берет на иных авторов...

Читаю:

«Эта способность служить зеркалом, одаривать отражением роднит в глазах Бродского воду петербургских и венецианских каналов с природой стихосложения, ибо «навык отстранения — от действительности, от текста, от себя, от мыслей о себе», — является для него «едва ли не первой предпосылкой творчества».

Это старое как мир отождествление течения строки и течения речи, закрепленное и в русской языковой памяти, где речь и река восходят к одной основе...» (Наталья Стрижевская. Письмена перспективы. М., 1997. С. 225).

Ох уж эта интеллигенция! Все друг у друга с полуслова понимает...

И это я еще самую понятную мне фразу процитировал.

Потому понятно, что у меня давно — и небезосновательно — сложилось представление о Бродском, как о человеке, абсолютно изверившемся и пришедшем к безыдеалью из тоже довольно-таки страшненькой области, из демонизма, где тоже довольно холодно и пусто для обычных людей. Из демонизма, пусть и не активного, пассивного, но все равно жутковатого. Для меня жутковатого, ибо я не попался на сказки, что, скажем, буддизм, нирвана — это хорошо, это некий рай. Нет. Не рай. Не хорошо, а никак. Пофигизм ультраэгоистического и пассивного это. Прохладно, отстраненно там.

Вот это «отражение» действительности гладкой водою каналов (именно каналов, а не реки, на поверхности которой менее вероятна зеркальная гладкость) вместе с «отстранением» «от действительности» же — заставили меня насторожиться и ЧТО-ТО понять. Заподозрить, что смогу понять.

Стрижевская процитировала слова изгнанника Бродского (http://brodskij-iosif.viv.ru/cont/brodsk_p77/58.html) о той части стихотворения «Новогоднее» (1927-го года) изгнанницы и демонистки Цветаевой, в которой (части стихотворения) Цветаева «видит» Рильке (поэта мистического, асоциального и субъективного, тоже демониста, значит), — в прошлом году написавшего ей элегию, а ныне мертвого, — Цветаева, играя словами элегии Рильке, «видит» его «видящим» свою вчерашнюю родину как одну из звезд.

 

Художник Алексей Талимонов

 

С Новым годом — светом — краем — кровом!

Первое письмо тебе на новом

— Недоразумение, что злачном —

(Злачном — жвачном) месте зычном, месте звучном

Как Эолова пустая башня.

Первое письмо тебе с вчерашней,

На которой без тебя изноюсь,

Родины, теперь уже — с одной из

Звезд...

 

Я частично воспользуюсь анализом этого отрывка Бродским.

Причем, Бродский игнорирует (по разу все же сказанув о диалоге «смысла со смыслом, смысла со звуком» и о «стилистической контрастности»), — Бродский игнорирует теорию Выготского, будто поэт стихийно пользуется противоречиями, будучи не в состоянии прямо, «в лоб» выразить то, что его вдохновляет, и тем побуждает читателя к сложной сотворческой работе сочувствия противоречиям и порождения рожденными было ими противочувствиями... третьего переживания — катарсиса. Вот я, извиняюсь, Бродского и восполню.

Сталкиваются ассоциации «Новый Свет» (Америка, мечта) с загробным «тем светом», свет-сияние с мраком «того света», «новый край» (предел-стремление, рай) с переступанием предела, «априорная позитивность в выражении ”новое место”» с его применением «к ”тому свету”». И все эти столкновения рождают некое демоническое бесстрашие. Сталкивается сама высокая стихотворность касательно таинства смерти с использованием «эффекта снижения» такими элементами, как «тавтологичность ”нового”», прозаизм «место», сарказм «посредством эпитета “злачный”».

Относительно последнего Бродский поясняет: «”злачный”, несомненно, пришел из православной заупокойной молитвы (“...в месте злачнем, в месте покойнем...”)». Отсюда и сарказм: «“новое место” приравнивается поэтом к объекту туристического паломничества (что оправдано множественностью смерти как феномена)». В смысле — все умрем.

И нечего, по-моему, тут было Бродскому извинять Цветаеву, мол, она «откладывает требник в сторону хотя бы уже потому, что Рильке не был православным, и эпитет возвращается в свой низменный современный контекст». Цветаевой в своем экстремизме, может, необходимо было насколько-то чувствовать себя православной, чтоб в пику этому острей переживать демонизм.

Но Бродский, не нацеленный на выявление демонизма Цветаевой, продолжает замечать не столкновение, а просто прозаизмы: «Сходство ”того света” чуть ли не с курортом усугубляется внутренней рифмой следующего прилагательного — ”жвачном”, за которым следуют ”зычном” и ”звучном”».

Однако долго такая деформация умницей Бродским, конечно, не могла поддерживаться. Поэтому он одергивает сам себя, обманывая себя, будто он одергивает Цветаеву: «Нагромождение прилагательных и в нормальной речи всегда подозрительно. В стихотворении же это особенно настораживает — и не без причины. Ибо употребление “зычного” знаменует здесь начало перехода от сарказма к обще-элегической интонации.

Зычный”, конечно же, еще продолжает тему толпы, базарности, введенную “злачным — жвачным”, но это — уже другая функция рта — функция голоса в пространстве, усиленная последним эпитетом — “звучным”; да и пространство само расширено видением одинокой в нем башни (Эоловой). “Пустой” — т. е. населенной ветром — т. е. обладающей голосом. “Новое место” понемногу начинает приобретать черты “того света”».

Я, нацеленный на противочувствия, и предупрежденный поэтессой, мол, «Недоразумение» грядет, не чувствую перегиба сарказма. Эти звенящие аллитерации в совокупности с помнящимся обращением к умершему создают чувство какой-то бесшабашности, неприличия хулиганки в отношении к общественной норме — почтительности. — Что с Цветаевой возьмешь? Демонистка.

К тому же еще свежо впечатление от первой строчки, просто гениально проанализированной Бродским. Приведу только итог: «Сугубо эмоциональное впечатление, возникающее у читателя от этой строчки — ощущение чистого, рвущегося ввысь и как бы отрекающегося (отрешающегося) от себя голоса».

Да и сам размер стиха действует же непрерывно. А он — рыдающий. Как тонко пишет Бродский: «Вероятно, у Цветаевой была <...> психологическая причина [применения такого размера] в русском хорее всегда слышен фольклор. Это знал и Некрасов; но в его стихе откликается повествовательность былины, в то время как у Цветаевой звучат причитания и заговор.

...возникает ощущение языковой оправданности любого разлома или вывиха современного сознания; и не просто языковой оправданности, но, о чем бы ни шла речь, заведомой оплаканности. Во всяком случае, трудно представить что-либо уместнее хорея в случае с “Новогодним”».

Так что перегиба с сарказмом у Цветаевой не было. Бродский просто увлечен был проваливающейся волной одного из противочувствий. Не все ж их парам ходить в наших душах синхронно друг с другом.

В общем, все толкает к катарсису на тему некой экстремы. И что-то от нее прорывается и в иных выводах Бродского: «В голосе Цветаевой звучало нечто для русского уха незнакомое и пугающее: неприемлемость мира». Особенно внятно для широкого читателя это звучит, когда мимоходом он говорит не об анализе стихотворения, а соскальзывает во вспомогательное — в биографическое, в социологическое: «она была от многого (включая Отечество, читателей, признание) физически отстраняема»; «на ее век выпало слишком много того, от чего можно только отстраниться, необходимо отстраниться»; «она совершила нечто большее, чем не приняла Революцию: она ее поняла. Как предельное — до кости — обнажение сущности бытия [идейное смертоубийство во имя недемократичности: ущемления умерших ради живых]». Отсюда шаг не только к Бродским сопряженной тут с Цветаевой всеотстраненности, но и к такому ее виду, как пассивному демонизму, смерть чтящему.

Но чаще он говорит об обратном демонизму. Об обращении поэтессы к мертвому Рильке как к абсолютному читателю своему, равного которому и нет-то среди живых, что есть-де обычное дело у литераторов, постепенно отрывающихся от своей публики. Он пишет, что беспримерная лингвистическая энергия этой ее исповеди проистекает из того, что по ее табели о рангах поэт примерно настолько же выше священника, насколько человек — по стандартной теологии — выше ангелов, ибо последние не созданы по образу и подобию Божьему. И это все ставит, мол, Цветаеву в ряд. Еще он объясняет предельную напряженность поэтической дикции поэтессы возведением ею Рильке-поэта в ранг абсолюта, ставшего душой в вечности. Любовь к такому абсолюту породила-де предельность средств. Или вот изречение: Цветаева — поэт крайностей только в том смысле, что «крайность» для нее не столько конец познанного мира, сколько начало непознаваемого. Наконец, вообще главным соблазном творчества Бродский называет своеобразный механизм поэтической речи, сообщающей душевному движению то ускорение, которое заводит поэта гораздо дальше, чем он предполагал, начиная стихотворение. Так что Цветаева оказывается дальше, чем сама душа Рильке в ее возможных посмертных скитаниях.

Все это как-то необязательно связано именно с демонизмом.

Когда — закономерно, по-моему, — и заходит речь об антагонизме с христианством в связи с Цветаевой, Бродский вдруг расширительно заявляет, что любая мысль о чужой душе, в отличие от самой души, менее отягощена души этой деяниями, и поэт вообще щедрей апостолов. Отсюда: поэтический «рай» не ограничивается «вечным блаженством», и душа певца не столько совершенствуется, сколько пребывает в постоянном движении. Поэтическая идея вечной жизни вообще тяготеет более к космогонии, нежели к теологии, и мерилом души часто представляется не степень ее совершенства, необходимая для уподобления и слияния с Создателем, но скорее физическая (метафизическая) длительность и дальность ее странствий во Времени.

Или — такое: «...увлекая за собой совесть к ее истоку, где она освобождается от груза земной вины».

Даже когда Бродский вдруг приравнивает поэзию Цветаевой к кальвинизму, то делает он это во имя кальвинистской беспощадности, только распространяющейся не на действия против других ради собственного успеха, предопределенного свыше, а на внутреннюю жизнь личности, не принимающую действительность, где жизнь и смерть не равны.

Как хотите, а, по-моему, все это и есть демонизм. Только не названный. А если и названный косвенно (так: «абсолютно внецерковный и имеющий чрезвычайно косвенное отношение к благодати характер», или так: «иерархичность <...> не ограниченная, по крайней мере, религиозной топографией»), то демонизм, названный очень красивыми словами.

И иначе Бродский и не мог сказать. Демонизм был его собственным когдатошним идеалом. Не мог он о нем сказать в какой бы то мере (пусть и моральной, не эстетической мере) негативно.

Но писал он свое эссе (в 1981 году), уже не исповедуя демонизм, уже и от него устав. Теперь, в эпоху постмодернизма, его душой владело безразличие. Вроде нирваны. Только без этой телячьей радости, которую ей привешивают продюсеры от буддизма. Просто безгрустное ничто. Поэтому естественно, что новое мироотношение отразилось и в его разборе. Вот так и прокрались в его текст новые абсолютизации «предпосылок творчества» вообще: «навык отстранения — от действительности...»

* * *

Этого не поняла, надо думать, Стрижевская. Но процитировала как иллюстрацию «отстранения» Бродского четыре строки из его произведения, порожденного на самом деле полным отсутствием каких бы то ни было идеалов (стихи не о Венеции, правда, а о каком-то соседнем с нею городке).

Чтоб вы ощутили всю тягомотину, какую переживает небуддист и вообще непривычный к отсутствию идеалов человек (каким Стрижевская, наверно, не является, раз с придыханием обожания об отстранении пишет), я приведу это произведение полностью.

..............................................................

 1    2    3  

«Хулиганство во имя истины»

Критико-литературоведческие статьи

«Избранные эссе 2». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Тренажер maxim для бросков maxim-hockey.ru/products/dlya_broskov/.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com