На первый взгляд, действительно перед нами стихотворение то ли демониста, то ли во всем-всем разочаровавшегося, как и Бродский.
Ведь что, вроде, отвергается? — «насущное», «полезное», «свет просвещенья», «промышленные заботы», «науки»... Сама Урания это «в древнегреческой мифологии — муза астрономии», как пишут словари и энциклопедии. И эта Урания у Баратынского отрицается:
Поклонникам Урании холодной
Поёт, увы! он...
За что — отвергается? — За серость (хоть и «блестит»; ибо это блестит «зима дряхлеющего мира», хоть «серебрит и позлащает», ибо кого? — «свой безжизненный скелет»). Отвергается за прозаичность (ибо «корысть», «заботы», «хлопоты», «покоримся думам робким»). Отвергается за низость, за «пустоту и суету», за то, что «носит понт торговый груз». Чтоб ориентироваться в море, и нужна-то астрономия. Не небесность Урании отвергается, а низменность ее использования торгашами.
А что, опять же на первый взгляд, хотелось бы поэту утвердить? — Беззаботность, безответственность, «поэзии ребяческие сны», «лиры звуки в первобытном рае муз», «любовь и красоту», «легкомыслие», «незнанье», «благодать страстей», «фантазию». И лишь в связи с фантазией вспоминается тут Афродита (вообще-то прозывающаяся и Уранией, за небесность, но здесь имеет значение фантастичность ее рождения из пены морской; а если и небесность имеется в виду, то из-за возвышения ее как богини красоты)
Все это до поры до времени вроде людям и безвредно. Но индивидуализм показывает зубы демонизма, когда его притесняет вышеназванный враг. Притеснение показано неадекватно мало по сравнению с оскалом собственных зубов:
Суровый смех ему ответом...
И
...на земле уединенья нет!
От такого мизера «поэт» выводит, что для тех, кого, первый, обидел (пусть и наивно ожидая тех переубедить своими песнями), он — «бесполезный». — Этого оказывается достаточно для неадекватной реакции.
Перестал играть, «сомкнул уста», «гордыя главы не преклонил», и быстро докатился до «мятежной думы»: кинуться в море с той же скалы «Левкада», с которой в Древней Греции бросилась в море тогдашняя демонистка, лесбиянка и поэтесса Сафо, когда посмел ей не ответить любовью юноша Фаон. Для демонистки общественных правил нет. Женщина, она не чувствует себя обязанной дать потомство, и вот — лесбиянка. Стихи сочиняет — для себя, для удовлетворения своего эстетического переживания. Других этому учит — тоже ради удовлетворения данного принципа. Любовь Фаона ей необходима только из эгоистического побуждения. Смерть демонистке не страшна. Ради негуманистичной красоты она и умерла — красиво: кинулась в море. Трагедия: герой умирает, а идея его, демоническая, остается жить среди людей на века и тысячелетия.
И вдруг — бац. В стихотворении наш поэт этому примеру не последовал.
В чем дело?
Думаете, он усмотрел, что и враги его похожи на него в приверженности к эстетике: «блестит... блестит... блистает», — трижды повторено в стихотворении относительно людей его века...
Да нет.
Он усмотрел у себя с ними другое общее — индивидуализм.
Для ликующей свободы
Вновь Эллада ожила,
Собрала свои народы
И столицы подняла...
Само Возрождение, будучи возрождением античности, действовало во имя воинствующего индивидуализма. Как писал Чаадаев: «На наш взгляд, гибельный героизм страстей, грязный идеал красоты, необузданное пристрастие к земле — это все заимствовано нами у него [Гомера]... греки решились идеализировать и боготворить порок и преступление». Мы называем это красивее: терпимость, гуманизм, гармония высокого и низкого. А поэт в стихотворении — «благодать страстей, / Как пажити Эол бурнопогодный, / Плодотворят они сердца людей», и предлагает верить «отрадным откровеньям Сострадательных небес». Ибо сами боги такие, как люди, с низкими страстями. И тогда можно страсти считать, собственно, и не низкими.
Что «век железный» просто ИСТОРИЧЕСКИ не сразу откликнулся поэту, могло как-то стать постижимым лирическому герою, когда он превратился в «человека» в конце стихотворения. Пуританская мораль была отражением кризиса второго технологического уклада капитализма, как нам теперь видно из нашего исторического далека, находящегося на подходе к шестому технологическому укладу этого же строя, в котором вседозволенность уже просто свирепствует. Мудрость «человека», на грани смерти прыгнувшего из романтического демонизма в мудрый реализм, МЫСЛИМА, как реальностью для Баратынского в 1835-м году было в литературе и само возникновение реализма, и посрамление реализмом эпигонского романтизма. Так что неожиданная концовка стихотворения объяснима.
Другое дело, что сам Баратынский не был приверженцем ни одного, ни другого художественного стиля. «Он не был декабристом, но и его захватили идеи, которые получили воплощение в деятельности тайных обществ» (http://www.prazdniki.ru/person/1/919/). А как, в итоге, отнеслись продекабристы к победной борьбе греков за независимость на фоне поражений в те же годы других европейских дворянских революций? Им противен был греческий практицизм. Можно почитать письмо Пушкина от 25 июня 1824 года. «Греция мне огадила <...> пакостный народ, состоящий из разбойников и лавочников <...> Приехал бы ты к нам в Одессу посмотреть на соотечественников Мильтиада, и ты бы со мною согласился» (http://feb-web.ru/feb/pushkin/critics/bnd/bnd-005-.htm). И хоть сам декабризм (в 1835-м писал Баратынский) давно уже был разгромлен, а его утопии кое для кого умерли еще раньше (для Пушкина, например). Но... Люди ж разные... — Баратынский не смог освободиться от идеалов так называемого гражданского романтизма. Так пусть реальная приобретшая государственность Греция не смогла все же стать вровень с рационалистическим железным веком... Помня ее лавочников, Баратынский все равно сделал ее в своем стихотворении скучно-капиталистической. А его враждебные и демоническому романтизму, и мудрому реализму идеалы гражданственности перешли в экстремистскую фазу ингуманистического коллективизма, скажем так. Продекабристские идеалы и сначала-то были довольно ригористичны. (Очень хорошо об этом написал Лотман в своей работе «Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория)».) После поражения несгибаемо верных идее вообще занести должно было.
И крошечный след такого заноса виден в стихотворении Баратынского:
Стопы свои он в мыслях направляет
В немую глушь, в безлюдный край, но свет
Уж праздного вертепа не являет,
И на земле уединенья нет!
Разгневанный демонист-романтик хочет в... «вертеп» («притон, скрывище каких либо дурных дел» по словарю Даля). Тут прорвалось истинное отношение автора к своему лирическому герою. Сам герой так назвать место своего устремления назвать не мог.
Но главное, что и принцип нецитируемости художественного смысла произведения, вытекающий из психологической теории художественности Выготского, требует того же. Автор душою ни за сурового и бледного человека железного века, ни за побежденного этим веком романтического поэта. Трижды блестящий, роскошный, посеребрённый и позлащенный железный век с его Уранией вызывает у чуткого читателя одно из пары противочувствий, век Эллады, с ее Афродитой, Аполлоном, Эолом, Парнасом, Кастальским ключом, скалой Левкада, Фаоном и Сафо — другое из пары противочувствий. Противочувствия взаимоуничтожаются и вас озаряет идеал сверхисторического оптимизма Баратынского, который процитировать нельзя. Сама безнадежная негативность для Баратынского того, что явлено Историей, требует от него веры в Сверхисторию. А название «Последний поэт» есть саркастическое название.
И вспоминается Гуковский:
«...эмоция в искусстве — тоже идея, ибо эмоция дана не как самоцель, а как ценность: положительная или отрицательная, — как эмоция, подлежащая культивированию или, наоборот, подлежащая вытеснению. Тем самым произведение содержит оценку эмоций, а значит и идею эмоций».
И тогда сарказм названия вызывает сверхисторическую надежду, что НЕ последнего поэта вывел в стихотворении перед нами Баратынский. А сам факт сотворения этого стихотворения обеспечивает некий оптимизм: выраженный здесь сокровенный смысл будет людьми открыт в сотворчестве читателей с автором и тем обессмертится, и мечтаемое сверхбудущее ОБЕСПЕЧИТ!
Теперь я могу признаться, что из прежних своих разборов Баратынского предчувствовал неправоту «в лоб» понятого Мирьяной Петрович-Филипович стихотворения «Последний поэт».
03 мая 2005 г
Приложения: И.А.Бродский, «Поэт и проза» — Марина Цветаева, «Новогоднее»
