ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Юрий ВЛОДОВ


Мила МИХАЙЛОВА

ОН ПОБЛАГОДАРИЛ ПАРТИЮ ЗА СМЕНУ ВРЕМЕН ГОДА

Интервью Юрия Влодова «Новой газете»
№ 45, 27 июня.2005 г.

 

Все знают такие строчки: «Прошла зима, настало лето. Спасибо партии за это!» Но мало кому известен их автор — поэт Юрий Влодов. Его обошла в свое время массовая известность, которая выпала на долю его сверстников — поэтов-шестидесятников: Евтушенко, Вознесенского, Рождественского...

Но, может, это и к лучшему: без помех, в «тиши» вокзалов и подъездов, во мраке советского андеграунда выросла и окрепла его поэзия.

 

— Юрий Александрович, у вас очень богатая и творческая, и жизненная биография. Хотелось бы не погрязнуть в этом биографическом сумбуре и в то же время не упустить моментов действительно важных.

— Начну с того, что я родом из театральной семьи: мать — актриса Надежда Надеждина, отец — режиссер Александр Захарович Влодов. Фамилия моя — Влодов — редкая, потому что придуманная, родилась она из театрального псевдонима, а настоящая фамилия моего отца — Левицкий. Он был племянником знаменитого одесского гангстера 20-х годов прошлого века Мишки Япончика, с которого Бабель написал своего Беню Крика. После того как советская власть расправилась с Мишкой Япончиком, моему отцу не хотелось носить такую одиозную фамилию, и он решил от греха поменять ее на псевдоним. Шел как-то по улице, видит: висит афиша, возвещающая о гастролях югославского певца Славко Влодыча. Ну он фамилию Влодыч переделал на русский лад — получилось Влодов. Вот такая у меня «русская» фамилия.

 

— Когда вы начали писать?

— С шести лет я увлекся этим делом. Родители по вечерам уходили на спектакли, я оставался один. И чтобы не было страшно, сначала запоем читал книги, классику: Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Маяковского, а потом стал и писать. Писал, подражая поэмам Пушкина и Лермонтова, свои огромные поэмы. Получалось очень даже похоже. Как-то в годы молодости показал одну из детских поэмок Корнею Ивановичу Чуковскому и сказал, что это из только что найденных творений Пушкина. Так он заволновался страшно. Потом я ему, конечно, сказал правду.

А дальше моя творческая и жизненная направляющие дали большой крен. Меня занесло в уголовщину, я с головой погрузился в воровские дела и о писанине почти забыл. Помотало меня, поносило по городам и весям, по этапам, по пересылкам, тюрьмам и лагерям. Было, честно говоря, не до литературы. Единственным проявлением моей творческой натуры было то, что я в этот период написал некоторое количество блатных песен. Песни получились ничего, и их с удовольствием пели люди в тюрьмах и лагерях, и я, признаюсь, с удовольствием их слушал.

 

— Каким образом вам удалось вырваться из уголовщины и вернуться в литературу? Ведь оттуда вернуться очень сложно, если вообще возможно.

— Ну как? Вот так и удалось. Надоела мне вся эта петя-метя воровская. Меня поманила в свое время воровская романтика, а потом она потускнела, и мне стало неинтересно, я ведь человек увлекающийся. Я увидел настоящий, звериный лик воровского мира: он был слишком жесток и слишком примитивен одновременно. Меня потянуло в более интересные места.

Когда мне уже было лет 25–28, я написал какое-то количество стихотворений и решил показать их нашим стихотворным мэтрам. Для этого я поехал в писательский поселок Переделкино, где находилась дача Ильи Львовича Сельвинского, вот к нему я сначала и заглянул. Он меня принял, я ему прочитал свои стихи.

 

— Ну и как?

— Мы подружились, и долгое время я навещал его. Впоследствии он написал предисловие для моей стихотворной подборки в журнале «Смена».

 

— Я слышала, вам и Пастернак писал предисловие?

— Да, писал. С его напутствием вышла моя подборка в «Литгазете».

Я со многими тогда общался: с Заболоцким, Чуковским, Твардовским, Щипачевым.

 

— А с Чуковским что вас связывало, ведь он же детский поэт?

— Корней Иванович был настоящим живым гением, и неважно, детский он поэт или еще какой. Поэтому мне было очень интересно с ним. Он знал, что он гений, но его это не особо радовало, ему все порядком надоело.

 

— А что он говорил о вас?

— Он говорил мне тогда, что мое творчество на уровне Ахматовой, Пастернака. Но нам всем много чего не хватает. Я спросил его: чего не хватает мне? Он ответил: темы, своей темы. У каждого большого поэта должна быть своя, лично им прорабатываемая, серьезная тема.

 

— И вы вняли совету Корнея Ивановича?

— Задумался над этим делом. В итоге у меня действительно появилась своя тема. Я пишу о Боге, о Дьяволе, о Христе, об Иуде, об их взаимоотношениях. Об этом моя книга «Люди и Боги». Очень много там стихов, я и сам не знаю сколько, потому что большая часть их в рукописях. Также есть книга «Портреты», в ней стихи об исторических деятелях, царях, королях, полководцах, поэтах. Написана еще книга о Великой Отечественной войне, так как мое детство пришлось как раз на годы войны. Есть еще лирика, бытовые новеллы, шутки, эпиграммы.

 

— А издано что?

— Издана всего лишь одна книжка под названием «Крест». Это было в 1996 году. Небольшая такая книжка на деньги спонсора.

 

— Я слышала, что у вас очень много стихов потерялось, а еще больше роздано так называемым литературным клиентам, то есть людям, за которых вы писали стихи...

— Да, потеряно немало, ведь я почти всю свою жизнь провел в скитаниях, не было ни кола ни двора. То у одного ученика оставишь рукопись, то у другого. Потом след теряется: и ученика, и рукописи. А что до клиентов, тоже приходилось заниматься этой черной работой, а куда деваться? Жить-то на что-то надо было! Я был в черных списках — печататься не мог. Приходилось придумывать какие-то ходы, как-то изощряться в добывании хлеба насущного. Но я им писал на уровне гораздо ниже своего собственного. Все равно я себе бы эти стихи не оставил. Некоторых моих клиентов печатала «Правда».

 

— За что вас так невзлюбила советская власть?

— Ничего особенного я ей не сделал, просто существовал, но, наверное, существовал без особого на то распоряжения, поэтому и стал неугоден. На все в те годы требовалось разрешение. Хочешь дышать? Пожалуйста, но только позволения спроси сначала, а то воздуха может на всех не хватить. Шучу, конечно. Ну а если серьезно, то доставил я им тогда много головной боли, я ведь писал и диссидентские, мало что писал, еще и выступал с ними очень активно в больших залах. Правда, особо долго мне выступать не пришлось, доложили куда следует, и мне потихоньку перекрыли кислород. Так же и с публикациями произошло, и со вступлением в Союз писателей. Мой путь был, таким образом, определен: в подполье, во тьму. Дожидаться своего часа, сидя в погребе при свече.

 

— А что перестройка? Ведь вы могли бы выйти из подполья...

— Сил уже не осталось. Очень меня жизнь поломала. Сейчас вот только лежу и смотрю телевизор, да записываю приходящие стишата, да по телефону болтаю с парой-тройкой своих знакомых. А готовить рукописи для печати, где-то что-то пробивать, у кого-то чего-то добиваться — это не для меня.

После моей смерти разберутся, как-нибудь издадут. Достаточно того, что я все это написал.

 

Мила МИХАЙЛОВА

«Новая Газета»

№ 45, 27 июня.2005 г.

Юрий Влодов. Интервью «Новой газете»

Юрий Влодов. Стихи из книги «На семи холмах»

«Люди и боги». Главная книга Ю.Влодова (на II сайте)

Юрий Влодов в статьях и воспоминаниях

Фиброоптический отоскоп.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com