ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Галина ВИКТОРОВА


О ЛЕТЕ И НИ О ЧЕМ

В выпускном классе у нас поперла, понеслась, забила фонтаном личная жизнь.

Ох, наверно я неточно выразилась. Ясен пень, и до этого у многих были шуры с мурами, а также любовь с морковью, сельдереем и прочей развесистой петрушкой. Но на стороне.

Однако совсем другая тема, когда начинают встречаться А и Б с соседних парт. Класс закономерно встает на уши, ибо всем известно, что до этого А методично бил Б портфелем по голове, чем, в сущности, их отношения и ограничивались. И ведь что обидно: Подручным предметом по голове доставалось всем, а любовь — только одной. Неправильно, нечестно, аларм! Словом, страсти забурлили покруче урагана «Катрина»...

Ситуация усугублялась тем, что в пару сошлись две полных противоположности. Стихи и проза, лед и пламень. Конь и эта... трепетная лань.

Причем он-то как раз лань.

Его звали Игорь. Лапочка-мальчик, гордость папы и мамы, без пяти минут медалист. Костюм всегда наглажен, челка всегда налево, задачки всегда решены. И ведь, холера, правильно решены, а то и двумя способами. Рост под два метра, физия умильная, глаза телячьи. Подкупающая способность заливаться краской по любому поводу и без такового: Два метра сплошной розы-мимозы. Таких подбирают для семейной рекламы — йогурта там, майонеза или пельменей.

«Мамуля, как вкусно ты готовишь! — Кушай, сынок, это доширак!»

С фамилией гаду тоже повезло, беспросветные аристократизм и утонченность, Андриевский. Даже кликуху не придумаешь (не то, что у некоторых).

Училки список класса читать начинали с придыханием. Совершенно без ума были от. Хотя, откровенно, ума у многих и так по жизни была недопоставка.

Моя фамилия следом шла, но только правила русского языка заставляли писать Арепьеву М. рядом с Андриевским И. Впрочем, Ларкину фамилию классуха вообще бы из журнала вычеркнула, будь ее воля.

Ах да...

 

Итак, она звалась Лариса. Ларка, Ларек, Ларюха, Лариска — официально; Чернышова, Черныш — для внутреннего употребления. Крыска — для особо любящих.

Не то, чтоб какая-то страшная оторва из алкашеской среды, не подумайте. У нас вообще класс был элитный, приличные детки из приличных семей. Но из того, что имелось в списках — самая одиозная личность.

На лицо — никакая, это я не по женской вредности говорю, объективно. Что мне вредничать, я себя красавицей никогда не считала. Училась Ларчик ползком и мелкими перебежками, зато на переменах орала громче всех. Подраться могла из-за чепухи, когтищи свои километровые в ход пустить. Одевалась во что-то, напоминавшее неудачно состыкованные картофельные мешки. Курила. У нас девочки этого себе не позволяли: Курить, ффи, как грубо и пошло.

Самые коры — никто не понимал, как она его уцепить смогла. На какой крючок. В него ж практически вся параллель была влюблена в той или иной степени. А он ходил индифферентный как трамвай.

Что? Спрашиваете, а я? Была ли влюблена? Хм.

Честно? И да, и нет, и воздержался... я была влюблена в никого и во всех.

Дура я была закомплексованная.

Я хотела быть Одри Хепберн, девочкой-статуэточкой, хрупким котенышем с сияющими глазами. А выглядела как героиня первых пятилеток, как раз для плаката «Все на трактор». Где-то прочитала: «Рост Танечки (Леночки? Оленьки? Забыто) льстил мужчинам». Мой рост льстить кому-либо катастрофически отказывался. С таким ростом только коней останавливать на скаку. А лучше — идти в горящую избу. И не возвращаться. Так мне думалось тогда.

А потому я себе запретила надеяться, что кому-то понравлюсь. И чтоб ни одна зараза не заподозрила таких надежд — всякого, подходившего ближе, чем на три метра, встречала градом колкостей и насмешек. Или игнорировала. Никто и не подходил, и можно их понять, жить-то хочется. А я была готова влюбиться, я носила в себе запасы влюбленности объемом с Каспийское море и тщетно ожидала кого-то, кого я смогу в них утопить.

Конечно же, Андриевского из общей массы я выделяла. Как не выделить, он сам выделялся. Но влюбиться? Это ж все равно, что в Киану Ривза влюбиться: Я тут, а он — в телевизоре.

И вот здрассте вам: Он и Крыска.

 

Учебный год меланхолично передвигался к весне: Экзаменам, выпускному, вступительным. Мегера Борисовна сорвала себе связки в тщетных призывах учиться, учиться и учиться. Классу было плевать на завещание мифического Ленина. Куда более реальный Амур, мальчик с рогаткой, витал между лампами дневного света, выскакивал из-под парт, рисовал гадости в журнале.

Известие о том, что недосягаемый Андриевский оказался мирным торговым городом, а не неприступной вооруженной крепостью, позвало бабусек на подвиги. Уж хуже Крыски-то себя ни одна в классе не считала. Лобовые атаки чередовались с диверсиями и подкопами, но было уже поздно: Ларек крепко держала оборону.

Девочки бились в истерике: Как она смеет, кобра, гадюка, тарантулиха?! Лариска, и так не очень-то любимая бабьем, стала фактически изгоем. Фенька в том, что Чернышова и не намеревалась скрывать: На самом деле ей был нужен Кириллов, Кир, наш задумчивый гитарист. А Игорь для нее — так, перевалочный пункт, на безрыбье. Ниче себе безрыбье! На это безрыбье целая толпа смотрела, облизываясь.

Я от общего безумия старалась держаться в стороне. Еще не хватало: Пожарная каланча с погонялом репа — в любовном томлении. Картина, достойная кисти Леонардо и челюсти Рафаэля. Отвисшей.

Отношения к Ларисе я не меняла, оно изменилось само: Очень скоро я осталась чуть не единственной в классе, кто с ней продолжал разговаривать. Игорь тоже стал глядеть на меня по-другому, в его взгляде, мне казалось (мне мечталось, мне надеялось), проскальзывали уважение и признательность.

А время потихоньку шло, и пять минут, остававшиеся Андриевскому до медали, как-то вдруг улетучились.

И вот он — при своей заслуженной железяке, мы — при аттестатах, блестящих и не очень; позади — скучный шум выпускного, бесконечные правильные речи и тайное вино за углом; впереди — непонятное нечто. А вокруг — лето, река и солнце, солнце... последняя встреча класса, последняя поездка на Волгу.

Сейчас я вспоминаю об этих днях с грустью. Ностальгия, болезнь такая. А тогда нас, ошеломленных свободой, распирала изнутри неудержимая щенячья радость. Дикий ржач вызывало все — превратившиеся в единую серую тягучую массу макароны в ведре (съедены без остатка); поза, в которой у костра уснул Костик (негативы фоток выкуплены им впоследствии за ящик пива); частушки без рифмы, сочиненные Олегом и Ромкой, обрушившаяся палатка, дневная безумная жара, ночная призрачная свежесть. Эхх, где мои семнадцать лет, скажите...

Рассвет я встречала на берегу, сидя на чьей-то перевернутой лодке. Большая часть народа уже спеклась и уснула. Отдельные очумелые личности бродили в кустах, где-то неуверенно блеяла гитара. Андриевский возник рядом неожиданно и ниоткуда.

— Машк... это... Ну... слушай... короче, у меня к тебе типа разговор. Серьезный.

На секунду я забыла, как дышать.

За десяток школьных лет всё наше общение было, по сути, соревнованием в дразнилках. Соревнованием, которое я, с моим поганым языком, выигрывала чаще, чем стоило. А пара «серьезных разговоров» касалась разбора полетов по физике и информатике.

Вцепившись в лодку, в полном остолбенении я слушала какой-то невнятный, путаный, набитый ненужными пояснениями, отступлениями и просто неуверенным мычанием текст, основной смысл которого сводился к вопросу: Что я думаю об их отношениях с Ларисой. Что за бред, госссподи!

И я погнала пургу: Что никого никогда не осуждаю, не лезу на чужую личную территорию, считаю, что люди имеют право жить, как хотят... что я на их с Ларьком стороне... что мнение класса меня не волнует... Что он должен сам решать, а не слушать окружающих... что я желаю им удачи... он вставлял какие-то междометия, а меня несло вперед, вперед, пока запас слов не кончился.

Почему говорю «пурга»? Я же и впрямь так думала.

Но сюрреализм ситуации был в том, что предрассветный туман искажал смыслы... и мне слышалось:

— Маш, ну неужели ты до сих пор не догадываешься, что история с Лариской — полная ерунда и на самом деле я хочу быть с тобой?

Из-за деревьев посыпались однокашники, пожелавшие искупаться на рассвете, теперь уже бывшие однокашники... и миражи рассеялись.

Нелепая двухслойная беседа на зорьке озадачила меня крепко. Весь день мои мысли жужжали вокруг нее, как пчелы вокруг Винни-Пуха. Как известно, неправильные пчелы, дающие неправильный мед.

Массы купались, загорали и перлись от этих нехитрых процессов. Не спавших ночью разморило на солнышке, и они дремали, зарабатывая себе шикарные долгоиграющие ожоги. Выспавшиеся гоняли мяч, прицеливаясь, как бы половчее столкнуть противника в воду. Болтали о какой-то новой рок-группе, о машинах, о поступлении; кто-то уговаривал Андриевского, что наш универ ничем не хуже московского, Андриевский хохотал и вроде бы соглашался.

Я ощутимо шизела.

Я неисчислимо и всесторонне обругала себя фантазеркой, кретинкой, романтической олигофренкой, слюнявой овцой... я жестко и категорично приказала себе прекратить пережевывать утренний диалог. Поговорили — и поговорили, всё, вопрос исчерпан, тема закрыта. Результат от моих самоуговоров и самобичеваний был примерно такой же, как от заклинания «не думать о красной горилле». Мне казалось, что творящийся в голове кавардак легко читается по моему лицу. На меня давил шум компании, хотелось уйти, успокоиться. И я ушла.

Около часа просидела я на смотровой площадке, сверху наблюдая за пляжем и просто глядя вдаль.

Тут просто-таки просится пассаж о том, как сказочно прекрасен был вид, как серебрилась река, золотились стога, высились холмы и расстилались долины. А далее следует связать этот роскошный распахнутый пейзаж с горизонтами нового мира, в который я вступала, перешагнув в последний раз школьный порог. Еще словосочетание замечательное есть: Окно в новый мир. Этакая вот архитектура: Перешагнула порог — и в окно.

Вид и в самом деле был впечатляющим, тут и вариантов быть не может: Волга. Но меня он не то, чтоб не волновал, я о нем не думала. Зеленое и голубое вокруг, невесомые облака сверху и снизу; класс, как в немом кино: Картинка есть, а звук не доносится. Я потеряла мысли, я растворилась.

Мою медитацию прервало явление малопонятное: По почти отвесному склону на площадку карабкался Андриевский.

Входные данные: А) моя гордая одинокая фигура снизу видна и стопроцентно опознаваема. Б) кроме меня рядом никого. В) ползти вверх трудно, пыльно, долго и жарко.

Дураку было ясно, что этот шизанутый движется целенаправленно ко мне. Дураку ясно, но семнадцатилетней идиотке до дурака еще расти и умнеть. Я к этому моменту уже вспомнила, кто я и каково мое место в этой жизни; уже закончила сеанс нейролингвистического программирования с установкой «не бывать вороне белой лебедью».

И добравшийся до вершины сопящий Андриевский не был удостоен даже поворота головы. Теперь я уже сознательно осматривала пейзаж, причем делала это с такой внимательностью, словно должна потом рисовать его по памяти и от точности воспроизведения зависит чья-то жизнь. (Ведь если Игорь хотел что-то мне сказать — то скажет, правда? Ну правда же? Ведь если я посмотрю на него, если заговорю, он подумает... Он поймет... черт его знает, что он поймет, но понимать это он никак не должен!)

Что было нужно Андриевскому — осталось неизвестным. Он потоптался, потом пристроился на противоположном конце площадки и стал помогать мне в нелегком процессе изучения шири и дали. Я взяла на себя юго-восток, он — юго-запад. В железном молчании, не шевелясь, провели мы еще час. Если бы не пришло какое-то семейство с толпой детей, а следом троица наших, мы, возможно, так бы и сидели там, вросли в камень, стали замшелой частью окрестностей. Но появились люди, странное состояние безвременья разрушилось, действительность мигнула и восстановилась.

Вечером мы вернулись в город.

 

Вот и все, такая никакая история, без происшествий, без событий. Единственный вопрос, который у меня остался: Почему столько лет я вспоминаю эту дурацкую смотровую площадку?

«За твоей спиной»«Письма в шестую палату»«Перестройка и ускорение. Версия Коноваловых»«Стеклодув»«Пленарный доклад на кухне». «ПДК по Ольгам»«Автоледи». «Немного о сюрпризах...» — «О лете и ни о чем» — «Варка каши и параллельные процессы»«Шур и Чурруша»«Таблетки от опозданий»«Отцовская доля»

Более поздние рассказы

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com