1 2 3 4 
Нина Веденеева. Из альбома ОБ ОТЦЕ Поразительны квартеты Шостаковича. Такая широта страдания. Господи, страдания и муки приемлю твои. Только не тишина, не белизна... Я думала о параллели прихода и ухода из жизни. Те же крики, пеленки, кормление с ложечки, но там первое пробуждение сознания, а здесь — уход шаг за шагом. Я пришла к выводу, что смерть так же важна и достойна, как и рождение. Здесь можно долго пустословить о возвращении в лоно земли. Ненавижу смерть. 23 января где-то в полшестого утра умер папа. 22 — в полшестого-шесть вечера я поставила свечку за папино здоровье и молила Богоматерь об облегчении страданий. — У меня все время в голове... Ты будешь смеяться? — Не буду, папа. — Три-четыре сюжета картин. Первый: ранняя весна, серая опорная стенка, за ней вспаханное поле. Земля серая и тоненький кустик миндаля в цвету. — Небольшой? — Небольшой. Вдали лиловая полоска леса (что около опорных сооружений). — Да, очень красиво, папа. — Второй: я как-то шел к «Ореанде» со стороны хоздвора. Там, где у них кочегарка. И увидел стенку, невысокую, кирпичную, оштукатуренную стенку. Местами штукатурка обвалилась, были видны кирпичи. Кое-где заляпано грязью. И на фоне этой стенки и выше ее — вишневый кустик. — Без листьев? — Без листьев. Верхние ветки на ярко-голубом небе. Как эмаль. Это март месяц. А третий — грустный. Я тебе потом как-нибудь расскажу. Когда появится первая зелень (трава), стебли яркие, сочные, светятся. Кто-то входит. Так мы сидели с ним подолгу. — Ты ел, папа? — Да, детка. Я ел орехи, они очень меня подкрепляют. Я все вспоминаю этот монастырь около Бахчисарая. Часто возил вас туда. — Да, там очень хорошо, папа. Когда я впервые туда попала, мне показалось, что это мое место, и не хотелось уходить оттуда. Словно я пришла домой. * * * Он, видно, не хотел со мной расставаться, да и место было хорошее. — Остановись, покурим. А мне хоть бы и совсем отсюда не уходить. Смотрела на травку, высокий орешник, холмы над дорогой, покрытые лесом, на извилину горного ручья внизу. Смотрела, как пила, на небо с тончайшими наплывами туч. И каждый камушек был мне мил. Стояла поздняя осень. Еще с полкилометра — и начнется долина, сады, домики в цветах, золотисто-красноватый свет поздней осени в небе, на стволах. Запах прелой листвы, теплый запах жилого. Начнется другой Крым, который мы обожали. Крым неизвестный, загадочный для нас, с широчайшими просторами и коричневыми опушками базилик у дорог. С полынью и степными скудными цветами. Но любили этот, горный, с порывами холода и шума из ущелий. Любили, помимо тяги к тихим зимним, медово-коричневым, безлистым виноградникам и предлесью с обилием терна, кизила и грибов. Всходили через все прельщения и препоны туда, на яйлу, где зачарованно вдыхала я чужой и родной воздух-дух и смотрела в небо. Ничего там: камень да небо. Редкие посадки скрюченных ветром сосенок. * * * Отец для меня больше, чем «папа», родная плоть, но дух и сердце мои. Все, чем жива, что вошло в меня, — он. Все, что казалось мне личным достоянием, от него, через него. И наши разногласия и ссоры последних лет — от чрезмерности нерасторжимой любви друг друга, требовательной и непримиримой. «Ты должна быть такой». И мое: «Ты должен быть таким». Беззвучное обращение, непримиримое противоборство, которое схлынуло, уступив место чистой любви. Так под кусками льда, хвоей и ветвями в лесу — талые воды. Два месяца мы с ним рыдали, сидя на его больничной койке. Отбросив все напускное, наносное, опять мы были мужчиной с трубкой и мальчиком в рваных кедах. Опять совершали медленный обход наших владений: от спуска в долину, через бревенчатый мост, мимо цветущих кремово-праздничных груш и выше, под миндальными деревьями к куче ржаво-темных лоз, где курение и, без слов, погружение взглядом... Я не хочу забывать ни одного мгновения папиных отражений. Не хочу забывать. Его мужество на Бауманской, когда ради меня он, худой, желтый, одним напряжением воли, ради меня стоял у аппарата. Аппарата, «подписывающего его смертный диагноз». Ради меня. Легкий, невысокий, ставший похожим на первые аэропланы. Как я возила его на коляске по переходам и сама подняла лифт — его удивление и радость. Как приходила к нему. Так же и раньше. Стоило ему уехать, я бежала и ехала к нему, как на свидание, с бьющимся сердцем. Милый папа. Если через твою жизнь прошло что-то настоящее, ты должен беречь и хранить верность этому. И не размениваться на хреновину. Последнее время в разговорах все время обрываю себя, кажусь себе «сосудом скорбей». Но кто придумал, что жизнь — это открытка. Болезни и горе — тоже жизнь. 1 2 3 4 Людмила Хмельницкая. «Мой Витебск» — Музей Марка Шагала — Швейцарские арабески — Анна Тумаркина —
Князья Огинские на Витебщине |
