Берег Сойти на берег в осторожном плеске, в податливом шуршании волны, где поступью размеренной и веской проносит небо тучи-валуны. Не думать, не гадать, не волноваться, не биться глупой бабочкой в стекло... Так холодно — как будто хлопья ваты, — ты выдыхаешь на руки тепло. На этот мир — он, как душа, заброшен, как старый сад, оставленный на слом. Не умирать, но становиться проще и дальше жить, и жить смертям назло. Врастать корнями в сизый берег тундры, в песок пустынь и солончак степей, чтоб каждое доверчивое утро горячим шёпотом заворожить теплей. Теплей и проще на твоих предплечьях свести ладони и, замедлив взгляд, вдруг ощутить: как восковые свечи, твои ладони нежностью горят. Осеннее За окнами так холодно. Должно быть, берёзы прячут пальчики в перчатки, и строчки, разбегаясь от озноба, подрагивают тонкими плечами. А я сижу и греюсь у камина, укрывшись пледом в синенькую клетку, и булки на подносе пахнут тмином, и ласковые руки пахнут летом. И есть у нас вино, миндаль и цедра, огонь в камине, взгляд лилово-серый... Господь не будет с нами слишком щедрым. Господь не будет слишком милосердным. Ни капельки не думая о грустном, перебираю волосы, как клевер, но если есть на небе Бог для русских, то этот Бог — испытанный холерик. Он выдумал простывшие сирени, дожди и грозы, и хромую осень, и всё, смеясь, поставил на колени, и всё, в слезах, на эту землю бросил. Мы всё переживём и перетерпим, и даже будем счастливы отчасти... И к лучшему, что в этом мире терпком не задохнёмся от слепого счастья. Моей ласковой музе. Ты собираешь алый свет по мрачным закоулкам тела. Безумный малый соловей — за хворостом среди метели. Из губ — по ласковым рукам вдруг оброню: как ты любима! — и это будет не строка, но слово, брошенное мимо. Я вспыхну, как ночной пожар, как клёкот ранних колоколен. И бесполезно уезжать, и даже думать о покое! Не убежать и не спастись, не спрятаться от глаз лиловых. Твой синий взгляд меня настиг, как звонкое литое слово. Ты собираешь алый свет по тёмным закоулкам тела — вей гнёздышко под сердцем, вей, без отдыха по злым неделям. Пусть снова, милые, к весне твои птенцы наружу рвутся, и ты откроешь вены мне, как клетки тоненькие прутья. * * * Так зреют кисти в голубых прожилках, и к ночи тяжелеет голова. Не вспоминай, как мы с тобою жили. Не прожили — мы ожили едва. Повремени, мой ласковый садовник! Помедли с урожаем — не срезай. Так искренне я, словно пёс бездомный, заглядываю каждому в глаза. Тускнеют окна в золотых отелях, оливковые веки нежных дам... Мне наплевать на вожделенье тела, на каждый взгляд, знакомый, как удар. Разменная монетка, место с краю... Не улететь, не спрятаться в глуши — мне хочется остаться тёплой раной на заднем дворике твоей седой души. Написано в поезде. Бегут огни в простывших ризницах твоих дощатых полустанков. И эта ночь к чему-то близится, как наш вагон — полупустая. Нас гонит, гонит боль колючая... Вокзалы лошадьми понурыми в тоске, щемящей, как уключины, впрягаются в стальное утро. Ты тянешь мимо, Русь разбойная, потерянная и вековая, дороги синие, чтоб помнили чтоб помнили и уповали. И не считаясь с пассажирами, тихонько плачешь об отставших. О, Господи, не на поживу — на слёзы душу мне растащат! Всё те же ливни будут в рощах телами ластиться к земле... Нет, мы с тобой не стали проще, ни ласковее, ни светлей. Мы уезжаем, уезжаем и падаем, как на ножи. И эти рельсы не заржавят, покуда мы на них лежим! * * * Так и жил с открытой душой, с голубыми глазами молнии. Я как будто по берегу шёл, невесёлый, злой, недовольный. Я по берегу шёл под дождём, под косым дождём бесконечным, и казалось, мы с ним идём, обнимая друг друга за плечи. Нам плевали в души ветра, завивали в тугие косы, но не больно было от ран, одиноко и холодно просто. Был спокоен и лёгок шаг — не отыщут следов потомки. Никому не хотел мешать, никому не мешать — и только. Я, как будто в осеннем лесу, заблудился в руках-разлуках... И теперь, словно камень, несу душу синему морю в руки, чтоб с обрыва крутого вниз бросить всё, что со мною было, чтоб в фонтане весёлых брызг звонко-звонко душа разбилась! * * * С дождя, простуженный и мокрый, врываюсь в дом с глазами серыми и замираю, словно окрик, на каменном пороге сердца. Трепещут руки кровью алой по вам, беспомощным и вздорным, и окна бьются жилкой маленькой на голубом виске простора! Я промотаю, растеряю весь свой голос, сорванный о нежность... Есенин в декабре повесится, сгорит в тоске седой Онегин. Мне кажется, что так неправильно жизнь тянется — темно и глупо, а смерть — в твоих ладонях, Равви, лишь осторожная голубка. * * * Похожий на дождик в мае — завистливый, глупый, страстный, — на розовой тучке маленькой легко возлежащий странник, я проплываю быстро сквозь жизнь твою молодую, как одиночный выстрел сквозь тоненький ствол латунный. Ты забываешь имя, звук голоса, осторожность, с которой меня встречала вечером на пороге. Мой парус уже отчалил и проплывает мимо... Молчит о моей печали случайно найденный снимок — о времени за плечами, и нежности между ними. 1 2 3 4 | 
