ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Вадим ВАЛЮКОВ


РАССКАЗЫ

МЕДНЫЙ БОГ

Пролог

Эту историю, слышанную от своего отца, мне пересказал мой дед, едва я пошел в первый класс и, конечно, еще не подозревал, что когда-нибудь захочу стать писателем. Помню, как потряс меня финал повести: жестокий и нереальный! Но прошли годы, и другие, более важные интересы и дела, захлестнули молодую, ищущую опыта, душу. Событие, так долго и неприятно волновавшее меня, стерлось из памяти и, может быть, так и осталось где-то за чертой сознания, если бы не одно недавнее происшествие. Я встретил старого деревенского друга (школьные каникулы я всегда проводил в деревне), который сообщил, что моя хорошая знакомая, а точнее — подруга детства, «померла еще тринадцати годов»... И он рассказал странную и страшную историю, конец которой показался мне настолько нереальным и ненавистным, что почти мгновенно, вопреки своей воли и даже, наоборот, употребив всю волю против, я до мельчайших подробностей представил события, о которых когда-то поведал мой прадед... Семен Иванович Силаев, купец первой гильдии, человек добрый, образованный и, несомненно, правдивый.

1

Иван Петрович купил это сверкающее чудо дорого. Очень дорого. Сосед, зная страсть Галушкина ко всяким безделицам такого рода, задал настолько неприличную цену, что любой другой бежал бы от неприятного продавца или, по крайней мере, сказал ему что-нибудь дерзкое. Так поступил бы каждый, но не Иван Петрович. Услыхав о редком раритете от бабки Николаихи — хитрый сосед! — Галушкин сначала побледнел, затем, держась за выпрыгивающее сердце, присел на скамью и только потом тихо, недоверчиво переспросил:

— Семнадцатый век?

Николаиха сочувственно покачала головой.

Через несколько дней в доме у Галушкиных появился и сам сосед Селедкин. Это был длинный, тощий тип с прилизанной прической и мелкими, липкими глазками.

— Да, самовар, — сказал он, царапая ногтем белую клеенку. — Семнадцатый век. Так сказать от предков... Вещь.

— Сколько? — глаза у Ивана Петровича сверкали как у влюбленного цыгана. — Сколько? — В эту минуту он готов был заложить все: дом, сад, душу...

— Договоримся, — промямлил Селедкин и надел скользкую зеленую фуражку.

— Когда?!

— Скоро.

 

Два дня Галушкин ходил сам не свой. Как тяжелая шаровая молния плавал он по дому в поисках жертвы. Его жена Вера, зная в муже эту странную и страшную страсть, благоразумно молчала. Единственная и любимая дочь Маша, всегда так трогательно обожавшая отца, боязливо прижималась к матери и огромными глазами, полными слез, обиженно и недоверчиво следила за каждым шагом Ивана Петровича. Последнее обстоятельство бесило Галушкина больше всего.

— Вера! — проскрипел он, не взглянув на жену. — Я заложу дом.

Вера вздрогнула, крепко прижала Машу. Бледное, тонкое ее лицо стало почти прозрачным.

— Хорошо...

— Ты пойми, эта вещь — моя! Моя!!! — В шкафу зазвенел хрусталь.

— Хорошо... Я согласна, — голос Веры зазвучал тверже. — Мы уйдем.

— Но пойми, Вера. Это все временно, это ненадолго, это все так, мелочи, мелочи!.. — Трясущимися руками Галушкин подписывал какую-то бумагу.

2

Приближался день платежа. Закладывая дом, Галушкин не был уверен в том, что найдет к сроку необходимую сумму. Если сказать честно, то это его и мало интересовало: в тот момент у него была лишь одна цель... Но получив желаемое, Иван Петрович вспомнил о семье. Вот уже несколько дней он не видался с женой и дочерью. Что-то похожее на нежность стало все чаще появляться в душе у Галушкина. Сладкое, щемящее чувство особенно обострялось, когда он думал о Маше. «Как она там?» — спрашивал он себя по вечерам, когда, вдоволь насмотревшись на своего медного идола, начинал возвращаться к действительности. И вдруг как нож в сердце: «Через неделю — платеж!».

Как-то утром, заглянув в календарь, Галушкин вздрогнул и безвольно опустил плечи. «Завтра — так завтра...». Он прилег на диван и о чем-то задумался. Неожиданно Иван Петрович вспомнил о сабле из дамасской стали, которую купил так, от нечего делать, недорого, даже не подозревая о ценности предмета. Но когда один из знакомых, страстный любитель и знаток оружия, хотя и не коллекционер, увидал саблю, вещь эта заняла в доме Галушкина достойное место. «Как же я мог забыть о ней!» — радостно подумал Иван Петрович. В этот момент за окном послышался шум.

 

Выглянув во двор, Галушкин сначала оглох, потом — ослеп. Толпа смуглых, шумных людей в белых чалмах и накидках что-то пыталась объяснить старому глуховатому садовнику. Впереди всех стоял стройный араб в ярком халате, расшитом ослепительными звездами. Огромные прозрачные перстни на пальцах и гордый вид незнакомца говорили о его высоком положении. Быстро взглянув на Ивана Петровича, он оттолкнул старика и почти без акцента произнес:

— Сабля... Дамасска...

Все остальное было, как во сне. Принц цокал языком, рассыпал по зеленому сукну драгоценности, снимал перстни... Через пятнадцать минут Галушкин сидел один, обхватив голову руками, а из дверей в кабинет испуганно высовывался садовник, пожирая слезящимися глазами созвездие из бриллиантов, небрежно разбросанных по огромному письменному столу.

 

Галушкин спешил. Запыхавшись, он было остановился у грузных дверей городского банка, но распахнул их, взлетел по мраморной лестнице и только здесь отдышался. Управляющего на месте не оказалось, и Иван Петрович ворвался к заму. Бросив на стол несколько украшений, одним из которых был перстень с крупным бриллиантом, и положив перед изумленным чиновником бумагу с печатью банка, Галушкин молча вышел. Разобравшись в чем дело, замуправляющего сначала рассердился и хотел было послать за странным клиентом, но сделав в уме кое-какие расчеты, оставил свою затею и, закрывшись на ключ, долго гремел дверцами личного сейфа, насвистывая веселенькую арию.

Иван Петрович выскочил на улицу, но звук арии не только не стих, но даже, наоборот, усилился, становясь все развязнее и фальшивей. Наконец свист стал совсем невыносимым, Галушкин закричал... и проснулся.

3

Имея страсть к старинным вещам, Иван Петрович всегда находил себе оправдание: «Третьяковы тоже картины покупали...» Да, может быть он более чем другие принимал и ценил власть денег, но опять же только когда они требовались на удовлетворение его истинной страсти. «Мы — хранители старины», — любил повторять он, где-то прочитанную и довольно затасканную газетчиками фразу. Поэтому в первое мгновение мысль о казино показалась ему дикой и даже кощунственной. «Как же: я, Галушкин, среди шулеров и бандитов!..» Приблизительно в таких размышлениях прошел день, а вечером Иван Петрович пересчитал остатки кредита, осторожно побрил бороду и щеки, надел белоснежную сорочку, черную тройку и новые туфли. Оглядев себя в зеркале, он кисло улыбнулся и направился к выходу.

Домой Галушкин вернулся далеко за полночь. Сунул пухлый бумажник под подушку, налил стакан водки, залпом выпил его и упал в кровать.

 

Едва рассвело, Иван Петрович ринулся в сторону тещиного дома. Взбежав по ступеням, он очутился в темном коридоре и чуть не столкнулся с матерью Веры.

— Мама! Где они?

Удивленная старуха кивнула на узкую дверь. Галушкин осторожно постучал, но не дождавшись пока ему ответят, вошел.

Вера сидела в кресле и что-то читала. Увидав мужа, растрепанного и взволнованного, она вздрогнула и хотела было встать, но Иван Петрович бросился к ее ногам и залился слезами.

— Вера! Вера!.. Я дурак, я недостоин... Прости!

Если бы в этот момент вы оказались в комнате, где происходила сцена, то наверняка не удержались, чтобы не засмеяться: взрослый мужчина, уважаемый семьянин, как ребенок у ног матери, валялся по ковру, пытаясь что-то объяснить сквозь душившие его слезы. Вера тоже улыбнулась, поднялась со своего места и негромко сказала:

— Хорошо, мы возвращаемся... Сию минуту.

4

Счастью Галушкина не было предела. Как ошалевший молодожен летал он из комнаты в комнату, помогая рабочим обустраивать дом.

— Детская, спальня — все теперь будет не так! — радостно кричал он, как-то быстро похорошевшей жене.

— А как? — кокетливо спрашивала она.

— Лучше! Лучше! Это будет волшебный дом! Это будет замок, дворец... Из чистого хрусталя! — И они с хохотом падали на новый широкий диван, а сверху на них, крича и пища, прыгала взбудораженная Маша.

Не забыл Иван Петрович и о самоваре. Пожалуй, самый светлый, красный угол отвел он под свою гордость. По специальному чертежу, выполненному лично Галушкиным, местный кузнец изготовил столик-подставку с вычурными ножками и ажурными ободками, после чего самовар стал смотреться еще изящнее и величественнее.

 

Жизнь в доме Галушкиных начала входить в обычное ровное русло, и уже редко кто вспоминал о тех долгих и неприятных днях, которые пришлось пережить всем из-за какого-то самовара.

— И что на меня нашло? — вслух рассуждал Иван Петрович, обнимая жену.

Вера молчала и тихо, счастливо улыбалась.

— А знаешь...— Он принял решительный вид, — завтра же отнесу Его на кухню! Будем пить чай из самовара... Как бо-я-ре, — Галушкин нарочно растянул последнее слово и расхохотался.

 

Проснувшись утром, Иван Петрович увидал, что Веры рядом нет. Он выглянул в зал — медный красавец стоял на месте, — потом снова лег в кровать и о чем-то задумался.

Вошла Вера. Тонкая розовая кофточка и узкая длинная юбка делали ее еще стройнее. Она улыбнулась мужу и присела рядом:

— Доброе утро.

— Для кого как, — Галушкин упорно разглядывал потолок.

— Что-то случилось? — Вера нахмурила брови.

Иван Петрович выдержал паузу.

— Так... Сны.

— Расскажи.

Галушкин оттопырил нижнюю губу:

— Первый, будто стою я на лобном месте, в руках топор, вокруг куча народу... Подводят ко мне приговоренную, снимают мешок, а под ним — наша дочь. Ну что, говорю, доченька, клади головку, а волосы-то подними, чтоб не мешали... А потом — кровь, кровь! Я плачу, рыдаю, а в душе — никакого раскаяния. Неискренне так плачу...

Иван Петрович посмотрел жене в глаза, Вера побледнела, но промолчала.

— А второй? — как можно беспечней спросила она.

— Тот еще страшнее... Лежу я — то ли сплю, то ли нет, не знаю. Хочу встать, и не могу. И самое ужасное, чувствую, что вот если сейчас, сию секунду, не проснусь и не пошевелю хотя бы пальцем — не проснусь никогда!.. Говорят, так бывает, когда кровь в жилах останавливается. — У Галушкина от воспоминания пробежала по спине судорога.

— Это ничего... Сны, глупости, — Вера поднялась с кровати, еще раз улыбнулась. — Вставай.

 

За завтраком, когда стали пить чай, Иван Петрович вспомнил о вчерашнем обещании. Честно говоря, ему было жаль самовара, но отказаться от своих слов он не мог.

— Ба! — как можно натуральней спохватился Галушкин. — А как же боярский чай?

— Может, не нужно?.. — Вера давала мужу шанс.

— Не нужно?! Нет уж, непременно пить чай из самовара! Из нашего прекрасного, самого старого и бесценного самовара! Правда, дочь?

— Правда, правда! — Девочка захлопала в ладоши и соскочила с места.

— Пардон, женщины, но это дело мужское, — Иван Петрович с напускной важностью вышел из-за стола и направился в сад.

Расположившись под старой сосной, он налил в самовар воды, запалил огонь и невольно залюбовался. В свете утреннего солнца медное чудо запылало ярко-бордовыми бликами, так что со стороны могло показаться, что внутри самовара не вода, а — липкая, горячая кровь. Галушкина невольно передернуло. «Чушь какая», — подумал он, подбросил еще полешек и зашагал в сторону дома.

— Ну что, дамы! — Иван Петрович раскраснелся не меньше самовара. — Чай почти готов.

— Я помогу! — Маша сорвалась с места и выбежала в сад.

Галушкин поцеловал жену и неторопливо отправился за дочерью:

— Машенька, давай вместе...

Но девочка первая подбежала к металлическому столику, на котором пыхтела и парила гордость Ивана Петровича, схватилась за белоснежные костяные ручки и вдруг, потеряв равновесие, начала медленно падать, увлекая яркий, огненный шар на себя.

Дикий стон, повторить который не смог бы ни зверь, ни человек, вырвался из груди Галушкина. Казалось, камни должны были рассыпаться в пепел, птицы застекленеть на ветках, замереть все живое от этого звука! Но... ничего не случилось: светило солнце, трещали стрекозы, блестела река. За окном суетилась нарядная Вера...

Девочка так и не пришла в сознание.

Эпилог

Нет, Иван Петрович не сошел с ума и не застрелился. Он по-прежнему жил в своем доме, ходил на службу, пил чай. Вера от него ушла. Во время последнего разговора Галушкин вел себя спокойно и, казалось, был равнодушен, правда так и не поднял на жену глаз. Дом и все имущество он завещал Вере, а если та откажется, то — детскому приюту. О судьбе самовара мне неизвестно ничего, единственное, о чем могу сказать с полной достоверностью: в доме его, после смерти хозяина, не оказалось.

«Распятие». «Ночной экспресс». Рассказы.

Стихи

«Весенний дебют». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. 700 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Sdr приемник купить.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com