Баадур ЧХАТАРАШВИЛИ

АБДУКТАНТ... Ё

«Урал» — это вам не хухры-мухры. Двести с лишком лошадей под капотом.

Лёха-маленький тормознул лесовоз у избы, спрыгнул с подножки, помахал затёкшими руками.

— У... позорище... — Лёха пнул носком сапога по скату. — Отдыхай.

В доме Тимофей зашёлся мявом.

— Олигарх, — заругался Лёха — мышей ловить надо.

Скинув щеколду прошёл внутрь. Задрав хвост, Тимофей восьмёрками закружил по ногам хозяина. Лёха нашарил в кармане бушлата пакет с кормом, спотыкаясь об кота, двинулся на кухонную половину. Тимофей сунул нос в «вискас», лизнул. Разгибаясь от кошачей посуды, Лёха увидел: кот отпрянул от таблеток, вздыбил шерсть, выпучил глаза и зашипел. Лёха оглянулся. У двери стояли трое. У переднего в обхват лилового лба переливался огнями серебристый обруч.

— Ё, — сказал Лёха, — ведь не пил...

Тимофей, больно царапаясь, полез по ноге. В голове пошли буквы строчкой: «НЕ ОКАЗЫВАЙ СОПРОТИВЛЕНИЕ...»

— Уу, суки нерусские... — Лёха нашарил табурет и, замахнувшись, шагнул к гостям.

Главный, который с обручем, выпустил из чёрных, в пол-лица, глаз радугу. Руки у Лёхи пошли мурашками, ноги подкосились.

— Всё, — понял Лёха, — повязали.

* * *

Лёха открыл один глаз — над головой белел низкий потолок. Открыл второй — лежал он голышом, пристегнутый к железной койке. Напротив во всю стену мигали лампочки, посерёдке, в экране, слева направо двигался заболоченный подлесок. «Вороново», — узнал Лёха. Перед экраном сидел лиловый. Рядом на каталке распластался Тимофей.

— На запчасти потрошить будут, волки позорные.

Лёха глянул вниз, под ним кучкой лежала одёжка: «Дотянусь». — Лёха исхитрился зацепить бушлат, нашарил в потайном кармане чекушку, содрал зубами колпачок, выглотал и швырнул пустую посуду в урода. Лиловый ухватился за голову трёхпалыми ладошками и убежал в стену. Лёха принялся за ремень, нащупал пупочку, нажал, дёрнулся: — Всё, щас я вам устрою, — поискал инструмент. По стенке слева змеились блестящие трубы. Лёха ухватился, матернулся и выдрал увесистый дрын.

Через стену вошли трое, впереди главный, с обручем. Лёха метнулся к экрану, врезал трубой по стеклу. Зашипело, пошёл дымок.

— НЕ ДЕЛАЙ НАНЕСЁШЬ НЕИСПРАВНОСТЬ...

— Я те нанесу, в Христа-бога и евонную мать... Освобождай кота!

Главный выпустил из глаз радугу.

— Счас стреножат, — Лёха напружинил ляжки.

Главный снова пустил лучи. Лёха прислушался к организму — ничего, чуток покалывало в висках, да от выпитой водки пошла приятная истома.

— Ааа, б..., не идёт ваша химия против родимой. Отпускай кота, монстр грёбанный...

Отстёгнутый Тимофей раскровянил главному лысину и взлетел Лёхе на плечо.

Лёха несильно врезал по стеклу: — Сажай корыто, разнесу всё. Сажай откуда забрали, Франкенштейн хренов!

— МЫ ВЫПОЛНИМ ТВОЁ ЖЕЛАНИЕ...

* * *

Блюдце, мелькая огоньками, скользнуло по верхушкам сосен.

— Ну, Тимофей, и не расскажешь, засмеют — Лёха отворил дверцу «Урала», нашарил под сиденьем заначку. — пошли ужинать.

МОРОЗ

Октябрьский морозец одел лес в серебро. Столетние ели расправили мохнатые лапы, болото притихло: — лягушата завалились спать, комарьё сгинуло.

С озера поднялись гуси, построились клином. Галки шумной гурьбой проводили друзей до волжского плёса, затеяли прощальную карусель.

К ночи на устье Лошадки майавы-бобры изготовились зимовать — добирали провиант. Работяги резали ветки тальника, молодняк шагая вперевалку тянул охапки к воде. На крутобережье, под ольховыми корчами, бобрихи убирали сухую листву — закрывали летнюю лёжку. Под утро из хатки поднялся старый Майа, сбросил с гребня плотины прибитую течением соломенную Кострому, нюхнул воздух и увёл семью под воду.

А с рассветом посыпал снежок. Таясь осторожно припушил еловые руки, после осмелел, повалил густо. Ветер потянул. Стряхнув ленивую летнюю повадку, опробовал силу — погнал вдоль Лошадки холодную струю, враз стала Лошадка под ледовой одёжкой. Покружил, наделал сугробов у еловых ног и сгинул за Волгу.

Тихо стало, чисто.

Лось-хозяин просунул добрую морду в заросли ольхи, засмотрелся на одетую в белое опушку. Красота...

* * *

«Урал», это вам не хухры-мухры. Лёха-маленький примял рылом лесовоза ольховник и вырулил к крутизне над Лошадкой. Следом по колее пробрался мой «Бобик».

Лёха заглушил уё...е, вылез на подножку, усадил на плечо Тимофея и спрыгнул на снег. Следом из кабины выбрался бывший зе-ка Широков, бригадир. Лёха огляделся, выставил большой палец:

— Во! Тут и успокоимся.

— Жалко красоту, загадим. — Это я засомневался.

Широков начал нервничать: — Мехалыч, я на што? Режим сделаю — строем ходить будут...

Лёха пододвинулся к откосу: — Самое место. По льду в Вороново бегать близко и бобры рядом. Всё будет путём. Забирай, Михалыч, Широкова, дуй за бригадой, я пока прикину — где чего...

* * *

Пока я «дул за бригадой», Лёха начал хозяйствовать: обмерил шагом площадку, запалил костёр из лапника, разложил «тормозок» на пеньке. Тимофей, гревший зад на капоте лесовоза, углядел ломти сала на обрезе буханки, спрыгнул и, отряхивая лапы, пододвинулся к костру.

Лёха приподнял сидение «Урала», хоть и пребывал в одиночестве огляделся для страховки, вынул чекушку, подсел к пеньку и приготовился устроить себе удовольствие. Только Лёха сорвал с горлышка колпачок, сама собой образовалась прорубь на Лошадке и вынырнула девка — волосы рыжие, ледком прихвачены и конопушки по всему лицу.

— Ё, — Лёха отставил посуду, — счас... счас трос притараню, вытяну...

Однако конопатая повела себя странно — спасаться не спешила и молвила игриво:

— Постой, Алёша, суету оставь, побеседуем.

Лёха затосковал: — Опять? Мало мне фракиштейнов, теперь ты... я крещёный, отлезьте от меня...

— Алеша, не пугайся. Я своя, хозяйка тутошняя, — девка колыхнула полными грудями, — это моё чучелко летом молодайки в реке хоронят.

Тимофей пробрался к берегу, ступил на лёд и уселся у проруби.

— Видишь, и Тимоша меня признал. Не ершись богатырь, дело у меня к тебе спешное.

Лёха глаз от конопатой не отрывал, сглотнул слюну: — Вода студеная, замёрзнешь...

— Да ну, привыкшая я. Слушай, я друга в гости жду, повидаться очень надо, вот мне твоя помощь и надобна.

— Что, съездить? — Лёха указал на «Урал».

— Да нет, тело мне своё одолжи.

Лёха потянулся к чекушке.

— Брось, мне трезвое тело нужно. Я тебя в бобрёнка переселю, поскучай чуток в хатке, будет тебе потом моя благодарность.

— Нету моего согласия на этот произвол, — Лёха аж затопал ногами. — Как это в бобрёнка, а это... а в это кого, куда?

— Я в тебя гостя поселю ненадолго, у него конструкция такая, не может он в нашем климате обитать.

— Вот я тебя щас, — Лёха заметался по берегу, — дрыном угощу, будет тебе

конструкция...

— Не зли меня Алексей, худо будет. А ну стой на месте, глаза прижмурь...

* * *

Бытовку мы пристроили на полозья и тянули волоком, по рыхлому снегу сани цепляло. Широков наводил режим — заматеревший на северах тракторист восторженно вертел головой и круглил рот. На месте застали Тимофея. Кот висел на верхушке окраинной елки, пучил глаза. На уговоры не поддался.

Широков приметил на пеньке чекушку, немедленно выхлебал и отправился с бригадой на розыск. Лёху нашли к вечеру.

— Нездоров. — Объявил Широков. — Стоит на карачках, берёзку грызёт.

Объясниться Лёха не пожелал, пожаловался — у тальника кора горькая, у берёзы вкусней.

Лёха проспал двое суток, после сходил в Вороново, вернулся навеселе и рассказал чудную историю...

Весной, когда уходили с делянки, образовался слух — у Лёхи на хуторе поселилась конопатая барышня. Ждут прибавления.

ОТТЕПЕЛЬ

Не ко времени пришлась оттепель. Болото просело, кругляк повезли в объезд. Серьёзная выдалась неделя. Лёха-маленький ночевал в кабине, оголодал, запаршивел. В субботу одолел четыре ездки и запросился домой. Добрался затемно.

Кострома кормила Лёху-второго. Наследник оторвался от сиськи, глянул:

— Вчера водку трескали с Широковым.

— Во, Кашпировский на мою голову, — Лёха уселся стягивать валенки, — мал пока родителю указывать.

— Сородителю, прошу отметить, соучастнику зачатия. — Карапуз фыркнул, потянулся к мамкиной груди.

— Спиногрыз! Физически моим организмом сотворён. Моду взяли критику наводить... Тимофей где?

— С гостем дружится. — Кострома повела глазами в сторону печки.

Лёха встал на приступок, заглянул:

— Ё, корявый какой. Этот пострашней будет того, трёхногого... а кряхтит, не окочурился бы.

— Усталый он, Алёша, вот и кряхтит. Перевозчик это, за тобой прибыл. Собирайся в путь-дорогу.

— В какую такую дорогу? — Лёха рассердился, — мне с утра лес возить.

Лёха-второй икнул, облизнулся: — Папаша, кончайте дебаты, у второго папки проблемы. Выручать надо.

Кострома уложила едока в кроватку, подсела к столу: — Алёша, друга нашего лиловые зацапали, кроме тебя спасать некому.

— Опять уроды эти, как достали-то?

— Так на блюдце своём нырнули и отловили. Они сейчас в горах тибетских, отдыхают. Спешить надо, уйдут.

Лёха задумался:

— Один не потяну, Широкова надо звать, в помощь.

Кострома пододвинула по столу карандаш: — Пиши. После подошла к окошку, распахнула створку, свистнула разбойником. Ворон прилетел, уселся на плечо к хозяйке. Лёха закончил сочинять, протянул письмо. Зажал почтарь в клюве записку и ухнул в ночь.

С печки спустился корявый, придвинулся к столу, уставился диким глазом.

Сдюжит? — Лёха перекрестился, — двоих тянуть.

— Надо будет и троих потянем, — корявый почесался везде и сразу, — хозяйка, водка есть?

* * *

Только я, добравшись до своей каморки, принял рюмку можжевеловой и заварил чай, пришёл Широков:

— Мехалыч, от Лёхи малява, «Бобика» давай.

— Стряслось чего?

— Во читай. Я развернул листок: «Широков, дуй на хутор франкиштейны оборзели».

— Может ребят соберём?

— Обижаешь, Мехалыч, разберусь.

Отдал я Широкову ключи от транспорта, принял на нервной почве ещё рюмочку и завалился спать. Снились мне лиловые. Под утро явился ворон с бумагой в клюве. Я потянулся к письму и проснулся. В дверь колотили.

Широков вернул мне ключи:

— Мехалыч, налей, устал.

Пока я ставил чайник, Широков выцедил стакан и взялся рассказывать:

— Как до хутора добрался, гляжу — Лёха с мужиком сидят, мужик страшный... как тюрьма. Водку пьянствуют. Кострома хозяйкой — грибочки накладывает, капусту из подпола тянет. Я в измену — коли пьянка, зачем шухер? Объяснили. Ну, собрались — Лёха пару листов от рессоры приготовил. Подхватил нас одноглазый и дунули. Мехалыч, я три зоны прошёл, Салехард до звонка оттянул — такого страха не видал. Летим — дыхалку перехватывает, задубели, по низу чисто глобус, вся география на виду. Прилетели. Снег, как сахар, не нашенский снег — не хрустит и не мнётся. Блюдце стоит, огнями поигрывает. Шнырь, на котором летели, крутанул хвостом и привет, гумза* позорный. Дальше, в блюдце надо проникать? Придумали — где нога упёрлась, которая всю железку держала, снег подрыли, стронулось блюдце, перекосилось. Лёха мне чекушку сунул — от лучей ихних. Ну и открыли уроды дверцу, выскочили, а после мы вошли...

Мехалыч, горло не казённое, налей...

Зашли значит. Посерёдке в пузыре Лёхин родственник сидит. Ох, Мехалыч, такое увидишь, бивнем* станешь. Главный, который с обручем, как Лёху признал, заскучал, ручкой кривой махнул и сдался. После летали, Лёха командовал. Родственника на глубину опускали, ныряли в океан. На хутор под утро добрались. В дороге базарили. Одного урода я чуток помял, нарезал по шнифтам. Короче, когда уходили я апельсин* в корыте припрятал, так спокойнее будет. Ладно, на посошок и всё, затележил* я. Мехалыч, сегодня отосплюсь, с утра режим на делянке сделаю. Всё будет путём...

______________________________

ГУМЗА — дрянь-человек

БИВЕНЬ — свихнувшийся

ШНИФТЫ — глаза

АПЕЛЬСИН — ручная граната

ЗАТЕЛЕЖИЛ — захмелел

Следующий рассказ из этого цикла

Рассказы:
«Чей он, этот мир?» «Артаваз» — «Новый год». «Солнце». «Я, смотрящий»

«Абдуктант Ё». «Мороз». «Оттепель» — «Бригада» — «Итог». «Хм...» «Страсти по Якову» — «Фима приехал». «Ветер». «Аргал»

«Мысли и мыслишки» (афоризмы, фразы) — Эссе

Страница обновлена 15 августа 2008 г.

Всего посетителей страницы: