Баадур ЧХАТАРАШВИЛИ

СОЛНЦЕ

Солнце ночью опускается в море. Морем же плывёт оно на Восток, а утром поднимается на небо. Вечером, опускаясь в море, солнце рассыпает вокруг золото...

Бутхуз привалился спиной к стене кладбищенской молельни. Неподалеку лежали тела расстрелянных.

— Как тихо, даже птиц не слышно. Природа после стрельбы замирает, скорбит по убитым. А солнцу все равно. Катится себе к морю. Нет ему дела до нас.

 Из-за окраинного дома появились люди. Впереди, со связанными руками, шли двое.

— Командир, этих живьём взяли.

— Сажайте их рядом, побеседуем. — Бутхуз повернулся к усаженному рядом: — Ополченец?

— Да.

— Откуда?

— Из ущелья.

— Там две деревни.

— С ближней, что у реки...

— Ну, и зачем ты здесь?

— Я свою землю защищаю...

— От кого? От них? — Бутхуз указал на мёртвых. — Что молчишь? Не отворачивайся. Их-то за что убивал?

— Я их не убивал, я солдат, а не убийца.

— Щенок ты, а не солдат. Там твои соседи лежат. Ты смотри, смотри, морду не отворачивай. Покажи руки, — Бутхуз развернул сидящего. — Грязные, в копоти, стрелял, значит.

— Я в ваших солдат стрелял, я не палач, — ополченец зарыдал.

Бутхуз поднялся с земли, встал против второго пленного — Ты, когда шёл, носок тянул как на параде. Кадровый? Что молчишь? Борода не поможет, по выправке вижу — офицер.

— Я ополченец, местный.

— Врёшь, у тебя говор гортанный, здесь так не говорят. Покажи руки — чистые. Командовал, значит, приказывал, а твои люди расстреливали.

— Я офицер по связи...

— Не верю, у тебя глаза убийцы. — Бутхуз повернулся к солдатам. — Приведите мальчика. Ты допустил одну промашку, офицер по связи. Когда убиваешь, свидетелей оставлять нельзя.

Из молельни вышел взводный с подростком. Мальчик обхватил руками Бутхуза и спрятал лицо у него на груди. — Всё кончилось, малыш, не бойся ничего... посмотри сюда, этот убивал?

— Нет. Он стоял вон там и плакал, потом кулак наверх поднял и смотрел на небо и что-то кричал. Я не слышал, что, выстрелы мешали.

— Ты его знаешь?

— Да, он из верхней деревни, дружил с моим братом.

— А этот?

— Этот командовал теми, которых вы убили, потом из пистолета убивал раненых.

— Ты сын Миндия?

— Да.

— Отец скоро придёт, мы по рации с ним связались. Там, — Бутхуз указал на убитых — из твоей родни кто-нибудь есть?

— Сестра...

— Не плачь, сынок, не плачь... Взводный, раненых где устроили?

— В школе.

— Отведи мальчика туда, дайте ему таблеток каких, может уснёт.

— А с этими что делать, расстрелять?

— Этому сопляку сломайте указательные пальцы и отпустите. Проведите его до реки, чтоб наши не подстрелили. А этого привяжите к тому каштану. Пусть ждёт. Миндия скоро будет, с ним остальные мужчины идут.

Бутхуз повернулся в сторону моря. Солнце уже уходило, над водой оставалась половинка золотого диска. Солнцу нет до нас дела. А у луны одна сторона чёрная — чтоб не видеть, что мы тут творим. Луна смотрит на землю светлой стороной ночью, когда мы скрыты во тьме...

Я, СМОТРЯЩИЙ

Что-то шерсть на лапах одичала и в ушах бурелом. Почему Господь, если он есть, дал мне разум, а языка лишил? Был бы я лучше дважды неразумным, а вот Папе, тугодуму двуногому, Нарциссу новоявленному, выдал бы: — Ты вычеши мне лапы, подстриги в ушах, внутри в ушах, а не снаружи, а сам тщательно помойся, не очень-то приятно тебя обонять. И сделай наконец что-нибудь со своими подмышками. Нету больше сил моих эти самые подмышки терпеть. Кабы я мог себя нюха лишить, ох, спокойно дожил бы свои собачьи дни. Они: — Ах, ох, наш мальчик, наш дуральчик — вы же всем своим пахнете, ребята, это же какая мука в ваших запахах присутствовать.

Намедни изволили на банкет отбыть. Ладно, пока бы упёрлись, терпел — с полчаса душились, пудрились, кстати, врёт Папа, не французский у него одеколон, — а вернулись... Ой грехи мои собачьи, осетрина, которую вы трескали, не второй, а аж четвёртой свежести, а жаркое вчера, а не сегодня ресторанные сволочи собирали с недоеденных столов и подали вам, фраерам, под бенгальский огонь, чуть разогрев. До утра Папа блевал, надрываясь, а я переживал за клозетной дверью.

К примеру, были бы у Папы мозги, водил бы меня с собой дегустатором, здоровее был бы. А то мнит себя, смотреть и понимать противно. Если, допустим, мы без Мамы уехали в дальний дом, он вдруг такой независимый делается, постель у печи разберёт и мне небрежно: — Ну давай, паршивый, залезай. Кто из нас попаршивее, это большой вопрос. Осчастливил, видите ли. При Маме шиш позвал бы, а тут: — Иди, Бабу, вместе будем спать. В могиле я видел — перегаром воняет, храпит и ногами толкается. Хоть и люблю я его, непонятно за что, нет в нём той нашей, собачей гордости, когда ты на смерть пойдёшь, а назад ни на коготь не сдашь, даже если Мама веником пугает.

Ну-с, например, о папе разговор, друзьям своим отказать он не умеет, берёт, как положено, на грудь и пытается оставаться мужчиной до конца. Мама такой героизм воспринимает по женскому разумению и торжественное возвращение кормильца в семью завершается успокоением на диване в гостиной. Ладно, а я ведь должен проследить, чтоб всё прошло без ущерба для семьи. Значит, стерегу его, забулдыгу, до утра — вечные мои бессонные ночи, а я, между прочим, уже в годах, мне самому отдых нужен. А с рассветом у Папы язык к пищеводу прилипший, и дышит он, собрав последние силы. Беру я его осторожно клыками за пульс и веду на прогулку. И что же видят соседи и уличные доброжелатели? Они видят — Папа спозаранку в пиджачной паре и при галстуке прогуливает любимчика, мохнатого симпатюлю. Зачёт семье, пример мужьям алкоголикам. Знали бы наблюдающие, что Папа с вечера не раздевался, а в чём прогуливается, в том и дрых. Ну а я, ухмыляясь в бороду, выгуливаю Папу и чётко секу момент, когда похмелье начнёт переходить в кому и надо будет волочь Папу домой, к кухонной плите, на предмет реанимационного кофе.

Да, заболтался я. Мне про малышей надо рассказать и про нашу дружбу. Эту дружбу просто так трудно затеять, она наверное заранее кем-то устроена.

Бывает дружба обычная, как у всех. Вот за забором нашего дальнего дома живёт петух со своими квочками. Ну, какое моё дело — петух и куры, да и пёс с ними. Ан нет. Петух тот, перестарок, от чванства своего обнаглевший, через забор к нам лазает, клешнёй своей гнусной грядки наши ковыряет, и шлюшонок своих созывает на халявное угощение. Раз я ему хвост выдрал, отпустил с миром. На следующий раз прикусил посильнее — не понял, сволочь. Ну-с ладно, полезла эта гнида в нашу клубнику в очередной раз. Погнал я его с дальним разворотом, он через забор — я за ним, и решил кончать на вражьей территории. Уже я на ходу клыки показал, задние лапы вывернул ( краем глаза вижу — соседка от сарая бежит с дрыном), прикинул расстояние — порядок, успею, и петушка подминать начал, и тут, чёрт бы его взял, под передние мои лапы бросается несмышлёный поросят и пятачком своим слюнявым и всем своим несерьёзным хвостиком просит мира. Ладно, я отходчивый, спрятал клыки, облизал поросяке морду и пошёл через забор к себе. И что вы думаете? Тот самый поросят стал ходить ко мне через уличную калитку и завязывать дружбу. Умница он был, но по молодости мало знал. Просто любил земное окружение из-за своей восторженности миром. Я его полюбил, с ним спокойно было, и от него пахло молоком. Он, бывало, похрюкает, посуетится, потом очень рядом сядет, прижмётся, и мы вместе думаем обо всём. Когда той осенью мы уезжали из дальнего дома на зиму, соседи собрали урожай, затеяли самогон и моего друга съели.

Да, а потом весной, на следующий приезд, появились малыши. Ну, они не вдруг появились, они всегда были, но той весной они мне показались. С ними трудно, они не знают времени, спрашивают меня недавно: — Где ты был, обещал же, что с рассветом игру продолжим. Ни хрена себе рассвет — от лета до лета.

Я их сперва учуял в печной трубе. Есть у нас в дальнем доме такая, к дому пристроенная печка, под маленькой крышей. В ней раньше хлеб пекли, а теперь Мама мусор сжигает или Папа жарит шашлыки. Так вот в трубе этой самой печки я их и нашёл. Не понял вдруг — что это там ненашенское. Скакал весь день перед той самой печкой как мартышка, осип от лая. Папа ругался, загонял меня в дом, потом сам на трубу полез. Ни фига, конечно, не нашёл, а потом, к звёздам, они мне объявились. Славные они и умеют со мной говорить. Говорят не так, как Папа и другие люди, они внутри говорят, мало говорят, но очень понятно.

Папе, Маме и моим человекосёстрам они не покажутся, говорят: — Нельзя. А охраняют их по-своему, теперь через меня. Если чего моим делать не стоит, они мне подсказывают, а я после — хвост оторви, а проследить должен. Как подружились, они мне блох вывели навсегда. Внутри блохам сказали, и те бегом, не оглядываясь.

Попросил я малышей с Папы спесь согнать, ему же на пользу, отказались, вмешиваться напрямую у них не положено, хотя, говорят: — Папе твоему стоило бы чуток хвост накрутить. Но против своих законов они хоть убей. Да, дело опять к осени идёт, нам пора из дальнего дома двигать, а малыши забеспокоились. Им от трубы и печки никак, и признались мне, поначалу не хотели говорить, жалели, но сказали — мне эту зиму еле перетянуть, вышел мой собачий срок. Говорят: — Как-нибудь дотяни до завтра, — это у них весна — без присмотра семью оставлять нельзя, а потом мы тебя в нового щёна переселим, чтоб, значить, опять семью охранял через нас. Ну что делать, буду держаться. Знаю, Папа начнёт по врачам таскать, мерзкие таблетки будут в пасть совать, задницу исколют... Ладно, перетерпим, такая наша доля. До весны продержусь, а там малыши присмотрят, и новый я появится, и всё будет как раньше. А пока есть время, надо Папе внушить, чтоб после закопал меня под большим орехом. Это моё любимое место во дворе дальнего дома и с печкой рядом...

Рассказы:
«Чей он, этот мир?» «Артаваз» — «Новый год». «Солнце». «Я, смотрящий»

«Абдуктант Ё». «Мороз». «Оттепель» — «Бригада» — «Итог». «Хм...» «Страсти по Якову» —

«Фима приехал». «Ветер». «Аргал»