ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Даша ВАЙН


ФЕНИКС — ПТИЦА ЧЕРНАЯ

Есть еще здесь хоть кто-то,

кроме меня?..

Есть еще здесь хоть кто-то...

   Группа «Чайф».

 

— Аленк, ну я зайду тогда? Посидим, поболтаем, — Яшка на другом конце провода делает паузу, чтобы я могла ответить, но, не давая мне и пикнуть, тут же продолжает, — Короче, в восемь. Ну, пока!

— До встречи, — мямлю я в ответ и кладу трубку.

Вообще-то этим вечером я очень хотела побыть одна. Залезть на диван, укутав ноги стареньким пледом, пить горячий чай и смотреть телевизор, или же просто думать и скулить тихонько про себя — а чего еще надо в поздний, уныло-дождливый осенний вечер? Но Яшке не так-то просто отказать, вернее, отказать-то просто, но всем, кроме меня. Я не могу — слабая. А ему все кажется, будто я только и жду — не дождусь, когда же он ко мне пожалует. Я ненавижу Яшку и такие вот его вечерние приходы. Да-да, именно, ненавижу. Ненавижу...

Хотя, кого я обманываю? Ведь сейчас, после его звонка, мне даже очень хочется, чтоб он поскорей пришел, вот в чем Яшкина сила передо мной: он всегда знает, что я втайне рада его визитам, поэтому и действует так нагло. Ведь даже Еве, когда она слушала коварные речи Змия-искусителя, что бы ей там ни думалось, очень хотелось съесть запретное яблоко.

Сегодня Яшка, как и всегда, пришел чуточку раньше назначенного времени. И, как всегда, пришел не один.

Все дело в том, что если бы Яшка приходил, скажем, с печеньем, с солеными огурчиками, или вообще ни с чем, то ничего я бы против него не имела. Я бы точно так же лежала с чашкой чая на диване или еще чем-то занималась, не обращая на него внимания — в конце концов, мы с ним слишком долго знакомы, чтобы я развлекала его здесь, как клоун, — напросился в гости и делай там, что хочешь, только не мешай хозяину. Но Яшка никогда не приходил пустым и не приносил огурцов, он приходил обязательно с бутылкой — портвейнчик, коньячок, большей частью, конечно, водочка, ну и очень редко — пиво там, или что-либо подобное. А я никогда не могла разобраться: то ли из-за этих бутылок («подружки» — называет их Яшка) так отвратителен мне он, то ли, наоборот, только из-за них я и терплю этого человека.

— В ваших мозгах жиреет попс, — говорит он мне с порога, протягивая бутылку, и, весь энергично дергаясь, заходит в узкий коридорчик и поспешно стаскивает с себя грязные от осеннего месива ботинки.

Мой папа всегда определял людей по тому, как они снимали обувь. Если аккуратно, а затем еще и ставили ее парой у входной двери — то все с таким человеком в порядке, но если разбрасывали неряшливо — значит, человек разгильдяй и ничего хорошего ждать от него не приходится. Яшка же буквально вышвыривал свои куцые ботиночки по разным углам, да так, что потом сам же об них запинался и матерился.

— Зачем водку-то? — морщусь я, больше, конечно, показушно, чем на самом деле.

— Ты, Аленка, — попсня, — широко улыбается мне Яшка, а потом начинает лабать на воображаемой гитаре и в голос уже орать:

— Какая попсня, какая попсня... ууу... ууу... вырубите... вырубите...

Яшке нравится «Гражданская оборона», он просто тащится от нее. Я его восторга по этому поводу не разделяю, но часто могу и подпеть: все-таки уважаю Летова за то, что земляк, к тому же мне тоже очень нравится одна песня. Она называется «Грязный бинт и окно за окном» и частенько подходит к моему душевному состоянию.

Я быстро захожу в комнату, выключаю телевизор, убираю кружку с чаем подальше, чтоб не колонуть, а Яшка тем временем колдует на кухне — рюмки, закусочка, — потому что больше всего я люблю пить на кухне, где тепло, светло и тянет к задушевным разговорам.

 

С Яшкой Пряхиным мы десять лет проучились в одной школе.

Когда-то очень давно это был маленький глазастенький, чуть-чуть косоватый мальчик в костюмчике. Нас посадили за одну парту, и нам пришлось подружиться. И тогда, почти двадцать лет назад, как бы пафосно это ни звучало, Яшка Пряхин был совсем другим человеком.

Такие малыши всегда нравятся взрослым — он был вежливым, добрым, забавным, умненьким, симпатичным, никогда ни с кем не дрался и расстраивался из-за плохих оценок. И сейчас, глядя на лохматого Яшку, лихо откупоривающего бутылку, просто невозможно поверить, что вплоть до старших классов он был стопроцентным маменьким сынком. Мама у Яшки очень хорошая, молодая и красивая, вся такая домашняя, и вообще семья у Яшки очень хорошая. Когда нам было лет по двенадцать, мы с Яшкой вдруг разругались и стали враждовать, но в десятом классе оказались в одной компании и снова стали друзьями.

В старших классах Яшка перешел на новый виток своего развития. Он записался на курсы игры на гитары и в короткий срок выучился очень сносно на ней играть, повесил на двери своей комнаты огромный плакат с голой тетенькой и стал слушать «Гражданскую оборону». В его доме всегда была куча народа: кто-то смотрел, как Яшка с друзьями перепевает «Sex Pistols», а кто-то просто приходил перекусить. В ту пору мне самой очень нравилось бывать у Яшки. В школе успеваемость его резко упала, и пару раз он даже был изгнан с занятий за неадекватное поведение, но даже тогда он по-прежнему оставался все тем же добрым и доверчивым Яшкой, со смешно косящим взглядом и широкой улыбкой.

После школы пути наши постепенно разошлись, я говорю сейчас даже не о Яшке, а обо всех моих тогдашних друзьях в целом. Разные институты, новые знакомые... Но первый институтский год мы все же продолжали общаться.

С Яшкой вновь произошла метаморфоза. Он поступил в автодорожную академию, потому что туда поступить ему было под силу, и почти сразу же и одновременно стал секс-символом курса, сколотил свою собственную рок-группу и стал выступать сначала в пределах культпрограммы академии, а уже через полгода и в близлежащих клубах, став местной звездой. Яшку поперло. Однако чем больше росла его популярность в институте, тем больше она падала среди его школьных друзей. Им многое в нем теперь не нравилось, хотя я считаю, что им просто завидно было, что мальчик-тихоня смог в одночасье прыгнуть куда дальше их. Общаясь изредка с ним в то время, я и сама замечала, как прежний Яшка постепенно отходит в прошлое. Появилась заносчивость, гордыня, развилось до невероятных размеров ранее бывшее почти незаметным упрямство. В те времена в жизни Яшки не было ничего постоянного: менялись друзья, менялись группы, в которых он пел и играл, менялись музыканты (виновен в этом, был, конечно, только сам Яшка — тогда он был порядочным склочником), менялись подружки... В те времена у нашей бывшей школьной компании была популярна фраза: «О, я слышал, Яков опять нашел себе кого-то больше, чем на одну ночь». Хотя Яшка всех своих девушек и любил, главной его проблемой всегда оставалось желание ухватиться за всё сразу, и неумение всё это удержать. Еще вчера горячо любимая девушка не выдерживала соперничества с друзьями и группой и уходила, и Яшке ничего не оставалось делать, как принимать скорбный вид и искать ей замену. Замена никогда не заставляла себя ждать.

В школе Яшка никогда не пил, а если его и заставляли тяпнуть рюмаху, то вид у него после этого был такой виноватый, что все покатывались со смеху. В институте же его словно освободили от всех его старых моральных принципов, и он сорвался. Мне так много рассказывали историй «про Якова на празднике», что порой даже не верилось, что это существо, напивающееся в полузнакомой компании до безумия, и улыбчивый мальчик из прошлого — одно и то же лицо.

А потом пути наши разошлись надолго. Я окончила институт, начала работать, втянулась... Яшку я случайно встретила в середине этого лета, мы обнялись и разговорились, и с тех пор встречаемся исправно каждую пятницу, а иногда и в середине недели. Так мы дружим. Отдаем дань светлому прошлому. Много говорим. Вспоминаем, смеемся, иногда грустим. Коротаем унылые осенние вечера.

Еще полгода таких вечеров, и мы обязательно сопьемся. Обязательно.

 

— Ну, за встречу, — говорит Яшка и залпом выпивает рюмку.

— За встречу, — вторю я и следую его примеру.

Яшка закусывает маринованными огурчиками, я запиваю лимонадом. В лучшие времена, конечно же, был бы сок, но лучшие времена как-то подзакончились. Мы обязательно чокаемся и говорим какие-нибудь тосты, словно в этом и состоит вся соль — привычка старая и глупая.

— Как дела-то у тебя?

— А, — кривится Яшка, разливая по второй.

— Между первой и второй — перерывчик небольшой, — понимающе кивая, говорю я самый банальный тост для второй рюмки, который говорила уже без счету раз за свою жизнь.

Я люблю пить быстро, а не сидеть, уставившись в тарелку и нелепо размахивая пустой рюмкой в воздухе, а Яшке так вообще все равно, как пить.

— Смотри, опять дождь пошел.

Я смотрю в окно, и меня вновь охватывает ложное чувство, словно, кроме маленькой теплой кухни, ничего на свете не существует, а если и существует, то погасло на время, пока над столом уютно светит лампа, и кажется абсурдным, что там, за окном, еще остаются такие вещи как дождь и осень. Я говорю об этом Яшке, а тот снисходительно улыбается, убирая косую челку с глаз.

 

Я работаю детским стоматологом. Надо сказать, что я не очень люблю детей, а работу свою — и подавно. Когда-то я хотела стать врачом-терапевтом, но выяснилось, что особенного таланта у меня к этому нет, а главное, нет желания. Врачом меня надоумил стать отец, который сам был стоматологом, и, так как самой мне вообще ничего не хотелось, то пришлось согласиться. Сначала было даже интересно, но курсе на третьем я поняла вдруг — не мое, и попала в наибезвыходнейшее дурацкое положение — заплачены деньги за учебу, потрачены силы, вся жизнь вроде бы распланирована, и назад дороги нет. Да и не тот я человек, который бросает что-то на середине. Пришлось доучиваться и идти по пути наименьшего сопротивления. Мне все говорили, что с детьми легче, но это оказалось неправдой. Дети оказались противными, кусались и убегали из кресла в истерике, а я лишь молча разводила руками. У меня никогда не получалось найти с ними контакт. Я в жизни привыкла судить по себе, а я была в детстве совершенно не такой. Что самое ужасное, я и сейчас, наверное, немного не такая.
Я снимаю квартиру отдельно от родителей на другом конце города. Уже почти полтора года, как я живу там совершенно одна.

Мне двадцать шесть лет. Двадцать шесть лет пустой, вяло текущей жизни. Двадцать шесть абсолютно равнодушных лет.

Я работаю во вторую смену. Ухожу днем, прихожу вечером, что-то наскоро готовлю и ем, уставившись в телевизор. Яшка прав: в моих мозгах действительно вовсю жиреет попс. Но я свыклась. Мне никогда не было скучно одной. Я умею занять себя всякой чепухой. Много думаю. Очень редко плачу. Это у меня всегда получалось неважно — плакать. В юности, бывало, идешь по улице, тоскливо, и думаешь: вот сейчас буду идти и плакать, слезы будут красиво течь по лицу, и все будут считать, что у меня в жизни случилось что-то невероятно трагичное. И никогда, ни в такие, ни в другие, более важные моменты, не получалось у меня заплакать, и приходилось идти как все, с обычной миной на лице.

Иногда на работе, устав от кариозных детских зубов, я думаю о Яшке. Он непременно представляется мне дьяволом, рогатым чертом с пампушкой на хвосте, который снова заявится в эту пятницу с бутылкой, даже если и уверял до этого, что у него срочные дела. Я виртуозно умею искать виноватых, но подсознательно понимаю, что виновата во всем сама.

Ведь когда Яшка уже сидит напротив меня за столом, я смотрю на него и умиляюсь, искренне радуясь, что у меня есть вот такой хороший и верный друг.

 

— Хорошо пошла, — говорю я, на что Яшка прозрачно улыбается. Почему-то после пятой счет рюмкам безвозвратно утрачивается.

Яшка рассказывает о своих неприятностях на работе. Он, несмотря на то, что закончил автодорожный, работает в фирме по продаже оргтехники. У него вечные конфликты с шефом. Я все эти его истории знаю наизусть, и пока он рассказывает, кромсаю вилкой огурец.

— Я, конечно, понимаю, что тебе это все неинтересно, — Яшка встает и повышает голос, — но это мои проблемы!

— Да-да, — рассеянно киваю я головой и продолжаю издеваться над огурчиком.

— Кстати, — внезапно успокоившись, Яшка вновь садится. Он, стервец, виртуозно умеет переключаться на другую волну в два счета, — видел недавно — угадай кого? — Лаврентьева!

— Ну и что?

Я машинально ищу на столе сигареты. Дело даже не в воспоминаниях о Лаврентьеве, а в воспоминаниях о той поре в целом. Прошлое мне представляется ярче, чем оно было на самом деле, и я всегда непременно грущу, когда начинаю что-то вспоминать. Зато, мечтая о будущем, погружаюсь в нервный трепет... Вернее, раньше так было. Сейчас меня не так-то просто морально сдвинуть с места — я просто глыба равнодушия.

Мы закуриваем. Яшка, ища пепельницу, как обычно, больно ударяется головой о полку с пряностями.

— Хорошо, что ты куришь, Аленка! — потирая ушибленное место, говорит Яшка. — Не надо выходить в подъезд, мерзнуть на балконе...

— Раньше ты так не думал. А что Лаврентьев-то?

— Хе-хе. Да ничего. Поздоровались да разошлись. А чего еще? Как будто бы мы такими товарищами были!.. Выглядит — ну ничего так. Хотя, мало изменился.

— Давай выпьем за любовь, — говорю я после некоторой паузы.

— Мы уже пили за любовь, ты чего, мать? Третий тост — это же твоя традиция! Первый — за встречу, второй — за перерывчик, третий — за любовь, и так далее, пока замертво не свалишься.

— Давай еще раз. За старую, давно забытую любовь.

Яшка задумался. Видимо, вспоминал, за кого же ему лучше выпить.

Выпили.

— Только не говори, что ты его еще любишь.

— Нет, — честно отвечаю я, — не люблю. Уже очень давно, как не люблю.

— И правильно. Чего старое ворошить?

Я задумчиво киваю в ответ.

— Ты-то сейчас ни с кем не встречаешься?

— Не.

— Ты изменился.

— Да уж! — хохочет Яшка. — Кто бы мне лет семь назад про это сказал — не поверил бы ни за что!

— Устал я, — уже серьезнее говорит Яшка.

— От любви?

— И от любви тоже устал.

— Так, может, у тебя просто с этим делом проблемы? К врачу, может, сходить?

— Аленка! — Яшка шуточно бьет меня по голове. — Дура ты. Все у меня в порядке. Случайные знакомства, встречи-расставания на одну ночь — все это у меня есть. Просто раньше... кхм... для меня это было... неприемлемо, что ли?.. Бывало, конечно, и такое, но всегда хотелось чего-то большего... Любви хотелось.

— И неужели ты каждую из своих тогдашних девушек любил?

— Каждую, — уверенно говорит Яшка, — с каждой хотелось прожить долгую и счастливую жизнь и умереть в один день. Честно говорю.

— Но все ушли от тебя.

— Неправда. Некоторых я сам бросил. А тем, кто уходил... Веришь, нет — хотелось каждой крикнуть...

Яшка вдруг замолк и посмотрел в окно, где все поглотила серая осенняя завеса.

— Хотелось крикнуть, — тихо продолжил он, — постой, не уходи... Весь мир хотелось бросить к ее ногам... или чтобы разразилась страшная катастрофа... И я бы сказал тогда: «Смотри, я спас весь мир, и все ради тебя. Только останься, любимая...»

— Почему же не спас хотя бы ради одной?

Яшка молчит — видно, что его эта тема задела.

— Знаешь... Может, не знал, ради которой?. Кстати, — выражение его лица вновь меняется — переключился, сволочь, — как звали твоего последнего любовника?

— Аркадий, — отвечаю я и начинаю пыхтеть от злости. Яшка задает этот вопрос почти каждый раз, и каждый раз искренне потешается над ответом.

— А как ты его называла поласковей?

— Аркаша.

— Аркаша! — ржет Яшка.

— Да, Аркаша! А как его еще назовешь-то?..

 

По-настоящему любила я один раз в жизни и одного только человека. Это началось и закончилось в школе, и навсегда осталось светлой памятью, без права на продолжение. Два самых странных, но более всех других обладающих хоть каким-то смыслом года — с начала десятого и до конца одиннадцатого класса.

Его фамилия была Лаврентьев, и он учился классом старше. Далеко не красавец, не самый умный и сообразительный, да и не самый порядочный — вот какой был мой Лаврентьев. У девчонок большим спросом не пользовался, друзей имел в основном вне школьных стен, планов на будущее дальше следующей недели никогда не строил... Я и сама до сих пор не понимаю, как же я могла тогда вляпаться столь неудачно. Но я полюбила этого человека так, как пишут об этом в книгах, вернее, почти. Я всегда знала, что он далеко не самый лучший на свете парень, что недостатков у него, возможно, даже больше чем достоинств, что ко мне он относится по-свински. На этот счет я никогда не строила иллюзий. Но, между тем, именно такой Лаврентьев мне и нужен был, только такой, и никакой другой. Сейчас мне уже сложно это объяснить... Грубо говоря, это была любовь, а то, что было после — так, морковь одна, и ничего более.

Лаврентьев был из той породы людей, что меняются при первом же дуновении ветра, и иногда мне кажется, что настоящего Лаврентьева видела только я, оставаясь с ним наедине, и это был очень даже неплохой парень. Но при друзьях почему-то он вел себя совершенно по-другому, а друзья у него всегда были отвратительные. И еще гордыня. И его — в основном, его, конечно, — но и моя тоже. Она не давала нам говорить друг другу что-то очень важное, запрещала любое проявление искренности. Не знаю, как он, но я всегда это понимала, но поделать ничего не могла. Тогда я любила говорить подругам, что Лаврентьев способен страстно полюбить только самого Лаврентьева, но теперь-то понимаю, что отчасти это относилось и ко мне самой.

У нас не было роковой прощальной встречи или чего-нибудь подобного, просто после очередной ссоры я не пошла на примирение. Я устала от всего и поставила перед собой цель: с окончанием школы окончить и все шуры-муры с Лаврентьевым, вычеркнуть его из своей жизни раз и навсегда. Как ни странно, но у меня это получилось, и это один из немногих поступков, которыми я действительно горжусь.

Я так и не узнала, любил ли меня Лаврентьев на самом деле. Он говорил мне об этом всего один раз, в не особо трезвом состоянии, в разгар пьянючей вечеринки, впрочем, и я была не любительницей таких признаний, но очень долгое время после нашего разрыва тешила себя мыслью, что на самом деле его чувства не уступали моим, просто он держал это очень глубоко в себе. Сейчас я не понимаю: зачем держать, зачем скрывать?.. Он не любил меня, и, возможно, никогда никого и не полюбит. В семнадцать лет он был чем-то похож на меня сегодняшнюю — глыба равнодушия. Лаврентьев... Боже, как же давно это было!..

После него были на моем пути мужчины куда более достойные, но почему-то никто не смог настолько разбередить мою душу, как с легкостью это сделал самый обыкновенный мальчишка. И что самое интересное, любовь к нему вовсе не была для меня любовью на всю жизнь, которую проносят до самой смерти, нет. Я влюблялась и после него, но не любила — все-таки это разные вещи, да?.. Встречаясь с новым парнем, я снова и снова убеждалась, что это — не то, и все мои, казалось, воскресшие надежды рушились, как карточный домик. Каждого нового мужчину я сравнивала не с самим Лаврентьевым, а с моим отношением к нему — это тоже разные вещи. И каждый раз я понимала, что новые отношения — обыкновенная недоспелая морковка.

Но это был урок на всю жизнь, и за это я ему благодарна. Как-то раз, курсе на третьем института, мне приснился странный сон. Снились все мои школьные друзья, снился какой-то незнакомый мне двор в поре поздней весны... Пахло кострами, и мы все сидели на лавочках кружком, и смеялись о чем-то, как в старые добрые времена. Потом ко мне подошел Лаврентьев, сел рядом, слегка приобнял, и я вдруг ни с того ни с сего начала ему рассказывать, как мне сейчас одиноко и как тяжко на душе, рассказывала долго и чуть ли не со слезами в голосе, а он только понимающе кивал и внимательно смотрел мне в глаза. На заднем плане кто-то включил магнитофон, и покойный уже Тальков тихо стал напевать про летний дождь...

 

Летний дождь, летний дождь

Шепчет мне легко и просто,

Что придешь, ты придешь,

Но будет поздно...

 

Несвоевременность — вечная драма,

Где есть он и она...

 

И так мне стало хорошо в этом сне, так тепло, что не покидало меня это ощущение целый день — мягкий запах костров, солнечный майский денек и рядом — только близкие люди, среди которых сидит с тобой рядом самый главный, тот самый, тот единственный, который тебя понимает, потому что сам такой же непутевый... Я тогда впервые поняла, что вот уже три года прошло после школы, а кажется, что только вчера мы собирались этим самым кругом... Но нет, все теперь не так. Старых друзей, я, конечно же, потеряла, новых нашла, да каких-то не тех, не родных, из другого, чуждого мне сословия и чуждых мне интересов. Любовь новую тоже не нашла... И ведь правду же я говорила во сне — так одиноко мне сейчас, что хоть вой, хоть реви в голос, но плакать ведь я всегда умела неважно... И еще: я поняла, насколько же мы с Лаврентьевым были родные друг другу, здесь дело даже не в том, кто кого любил, а кто кого — не очень, просто мы были одинаковыми — на этом и не сошлись. Я всегда понимала, почему он так поступает, и с его стороны чувствовала то же самое, и тогда, на третьем уже курсе института, у меня закралось маленькое сомненьице: а действительно ли я тогда правильно поступила? Может быть, все-таки надо было ухватиться покрепче за его руку и никогда уже не отпускать?..

Кто ж теперь знает... Слишком давно это было. Мне теперь двадцать шесть лет, и уже почти полтора года я живу одна. Даже с туповатым Аркашей пришлось разойтись... Я называю себя теперь глыбой равнодушия.

Но иногда мне все же хочется взвыть, и иногда я даже начинаю плакать. Я привыкла быть одна, отчасти мне это даже нравится, но... Бывает, думаешь: как хорошо сейчас было бы ждать чьего-то звонка! Нервно отсчитывая минуты и часы, в уме то и дело прокручивая заранее заготовленную фразу... Или всю ночь не спать, чувствуя, как сердце твое плавится от нежности к кому-то, и вдруг начиная счастливо посмеиваться... Хочется даже плакать в подушку, увидев случайно своего парня в обнимку с другой... Потому что все это я называю одним словом — счастье.

 

— Знаешь, чего мне обычно хочется? — спрашивает Яшка. Мы переместили наш банкетик в комнату и теперь сидим на полу, окруженные выпивкой и закуской, мельком глядя в телевизор, где идут вечерние новости. — Хочется остаться навсегда в таком вот состоянии, когда уже весело и беззаботно, но еще не тошнит и тупота не нападает. Представляешь, насколько было бы проще жить?

— То есть ты хочешь остаться вечно молодым и вечно пьяным? — я слишком тяну предпоследний слог и понимаю, что уже поднабралась.

— Просто пьяным. А? Представляешь, идешь себе по улице, каждому встречному рад, каждую тварь земную любишь...

— А все твари от тебя шарахаются куда ни попадя!

— Злая ты, Аленка.

— Да ладно тебе. Давай выпьем, — говорю я.

— Ты — алкашка! — смеется Яшка.

— А ты как будто бы нет!

— Я, по крайней мере, не берусь это отрицать, а ты вечно начинаешь канючить: зачем ты пришел, зачем бутылка, зачем ты меня спаиваешь... Уверен, не будь сейчас здесь меня, ты бы без всяких выкрутасов взяла себя полторашку пивка и пялилась бы в телевизор... Ведь так все время было?

— Два, — немного помедлив, отвечаю я.

— Что два?

— Два литра. Я покупала обычно два литра пива.

— Ну вот видишь! — радуется от души Яшка.— Два, — немного помедлив, отвечаю я.

— Что два?

— Два литра. Я покупала обычно два литра пива.

— Ну вот видишь! — радуется от души Яшка.

.............................................................

Окончание

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com