ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Сергей УТКИН


Об авторе. Стихи

МИНИ-ПРОЗА

АННЕНСКИЙ ПОД ТИШИНУ

22 декабря 2010 года в петербургском клубе «Космонавт», что на Бронницкой, 24, в пяти долгих минутах скользящей по леденящей улице ходьбы от метро «Технологический институт», мне посчастливилось услышать группу «Аквариум». Выступление было замечательным: внятным, светлым, рождественски праздничным. Концерт такого уровня я посещал впервые. Стоя у сцены где-то в четвёртом ряду, я с интересом следил за музыкой на сцене. Она была великолепна. Правда, я так и не дождался своих любимых «Рок-н-ролл мёртв», «Небо становится ближе», «Брод», зато услышал не менее любимые «Поезд в огне», «Дарья», «Брат никотин» и другие хиты. Публика была напряжённая (за исключением нескольких слегка ослабленных алкоголем почитателей), но любящая БГ. Любящая как-то по-своему: как «посла рок-н-ролла в неритмичной стране», как члена своей семьи, друга детства, но не как Гуру или Учителя, хотя мне казалось, что он уже заслуживает именно такого отношения к себе. Зрители позволяли себе довольно расслабленные, разомлевшие пассажи, типа: «Боря, мы тебя любим!» причём звучало это не фальшиво от довольно фальшивых людей большого города, дающего каждый день мастер—класс цинизма и лжи. Впрочем, столь же искренно звучало лаконичное замечание стоявшего рядом со мной паренька, смотревшего на улыбающегося БГ: «Ох, и рожа!» Замечу, что Борис Борисович никак не производил впечатление ранимого человека и на резкие высказывания всегда был готов ответить с незамедлительной иронией. Он позволял самоиронию, как может позволить её себе только действительно большой человек и рослый талант: все знают ему цену и понимают, что подобные остроты позволены лишь ему самому.

Зал внимал, с восторженными громкими аплодисментами и визгом принимая почти все песни. «Почти» обязано своим появлением песне «Среди миров, в мерцании светил...» на стихи Иннокентия Анненского. Стихи замечательные. Песня тоже. И озвучена БГ песня была здорово. Но вот публика то ли не любит Анненского, то ли не любит стихи вообще. Гребенщиков исполнял эту песню без группы. Просто под скупую на звуки акустическую гитару. Исполнял хорошо, проникновенно. Думаю, Анненский бы одобрил. Причины смешливых и насмешливых замечаний и взглядов зрителей не были мне ясны. Вроде бы умные люди. Пришли слушать Музыку, а не попсу или шансон, а скалились, как гламурные псы. Они не любят БГ? Вряд ли. Они не любят, когда БГ не такой, каким они его любят. Когда это не их БГ. Каждому своё. А мне чужое каждому...

15 мая 2011 года

 

 

СЧАСТЬЕ ОТСУТСТВИЯ

 

Два года назад группа «Сплин» послала свой «Сигнал из космоса». Лично я впервые расслышал этот сигнал около года назад. После «Настройки звука» (первой песни на пластинке), саунд группы уже не вызывал нареканий. Медитативно пропев: «Дыши легко», — Александр Васильев приветствовал: «Добро пожаловать на этот край Земли: здесь все свои». «Этот край Земли» был неплох. Отсюда, с безопасного расстояния глубины своего сознания, можно было свободно до честности говорить о другом крае Земли, который мы оставили. Хотя бы на время. Подобный побег от опасности нервного мира не нов (помните «The dark side of the moon» Pink Floyd?), но по-прежнему спасителен. Александр предупредил всех, подслушавших сигнал: «Больше никакого рок-н-ролла».

 

«Всё осталось в прошлом,

В поднебесной тошно».

 

И рок-н-ролла действительно не было. Был лиричный, вдумчивый рок. Сыгранная на гитарах, клавишах и барабанах судьба мира, в котором всё «вниз головой». Заметно, что Александр Васильев далёк от Саши Васильева. провозглашённого в лозунге:

 

«Кто мне покажет стриптиз — тому kiss,

А кто покажет кулак — тому fuck».

 

Новые песни («Камень», «Человек не спал», «Без тормозов») — это задумчивые слова скорби по затерявшейся свободе:

 

«Мне здесь так тесно, мне здесь так душно,

Мне надоела на части людьми разделённая суша.

Я поднимаю глаза, я тоскую по родственным душам».

 

Скорби по свободе быть с теми, кто близок, быть близким, быть близким, но собой, быть собой, быть... Откуда скорбь? Собой быть страшно. Ведь часто бывает так:

 

«Но тут в квартиру вбежали копы —

Он получил сапогом под дыхло,

И свет погас, и в квартире стихло...»

 

Человек затихает. Потом в человеке стихает Человек. И «бешено колотится в груди кто-то». Человек ещё звучит в себе. Помните, у Кормильцева: «И горе мне, если впал я в безмолвие». Человек ещё любит в мире своё, то, что он понял и принял, пускай даже оно не приняло его: «Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве».

Но вот мир даёт залп отъявленных мерзостей, которые достигают цели: «Спи, дитя моё, легли снаряды точно в цель»... И человек умер для мира:

 

«Меня не надо провожать,

Мы не увидимся опять.

До встречи!»

 

Бившаяся в отчаяньи музыка становится просветлённо безразличной, умиротворённой. Такой, какую могут позволить себе лишь уходящие. Подступает облегчение ухода, счастье отсутствия, дающееся забвением, счастье смерти.

Но мир вокруг жив. Как будто вспомнив об этом, колоколом встревожился барабан, напоминая: «никогда не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит...» Он звонит.

19 мая 2011 года

 

 

ПОДВИГ ПОРУЧИКА

 

Поручик Ржевский взглянул на даму в обуви с высоким каблуком, отметив про себя: «Возвышенная женщина!» Чуть позже «возвышенная женщина» разделась, разулась, а поручик в сердцах воскликнул: «Опустившаяся баба!» Всю ночь после поручик думал (что само по себе уже подвиг для поручика) об этом феномене метаморфоз возвышенных женщин и между делом онанировал, представляя себе нереально возвышенную женщину. Она была возвышена ровно на 30 сантиметров. На большее у поручика не хватало фантазии, а на меньшее он был не согласен: тяга Ржевского к прекрасному давала о себе знать.

18 июня 2011 года

 

 

НАУЧНЫЕ ИЗЫСКАНИЯ ПЕРВОГО САРКАЗМИСТА И АСОЦИАЛИСТА
ОБАЛДЯНА НАБЛЮДАТОВА

 

1. Возлюби ближнего своего беспощадно.

2. Не прелюбодействуй с женой друга своего в присутствии друга своего.

3. Не укради, если не сможешь выгодно продать.

4. Не убий, если тебя уже убили: люди не поймут твоей неблагодарности и обидятся (они уже скинулись на поминки).

5. Почитай мать свою и отца своего: они уверены, что так надо, ибо им так сказали их родители, которые были уверены, что так надо, ибо им так сказали их родители и т. д.

30 июня 2011 года

 

 

ТАМ, ГДЕ ДУМАТЬ НЕ О ЧЕМ

 

«Люди думают». Нет, уже абсурд получается. Может, так: «Некоторые люди думают» Нет, снова абсурд. «Некоторые люди иногда думают». И опять как-то невероятно, неправдоподобно, фальшиво. Давай так: «Некоторые люди могут иногда подумать, что...» Оговорка: «могут недолго подумать». Хорошо. «Некоторые люди могут иногда недолго подумать, что...» А что они могут подумать? Это неважно. Важно, чтобы им всегда было, о чём думать там, где думать не о чем. А то ещё додумаются до чего стоящего. Опасно. С такими лучше не встречаться. Это как гладить долго мурлыкающего кота, который вдруг нараспев так произносит : «Прихватил бы мне рыбку, что ль, когда за пивом пойдёшь!»

Люди всегда боятся момента, когда в живом заговорит додумавшийся. Многие родители с ужасом обнаруживают, что их милый ребёнок стал додумываться. Я думаю, что страх быть понятым, а точнее, понятным, так же сойственен человеку, как страх быть непонятым. Скорей даже так: боятся быть непонятыми обществом и понятными для близких. Как пелось в старинной песенке: « Должна быть в женщине какая-то загадка». Иными словами, человек боится быть слишком скрытным, чужеродным для чужих и слишком открытым для своих. Не этим ли объясняется, что многие люди легче рассказывают о себе случайному попутчику в поезде, чем самым близким людям. В случае с близкими человек хочет подчеркнуть свою исключительность, непохожесть на других, а в случае с обществом он старается сойти за своего, не привлекать внимания, за которым следуют дрязги, брань, ссоры и неудачи в карьере.

Человек хочет быть понятен социально, но не лично. Хочет, чтобы был понятен в нём «он», но не его «я».

16 августа 2011 года

 

 

НЕСКОНЧАЕМОЕ

 

В детстве хотелось бесконечной жизни. Но жизнь оказалась нескончаемой.

В юности хотелось бесконечного познания. Но оно оказалось нескончаемым.

Наконец, хотелось стать большим, безграничным, бесконечным, но даже нескончаемым удаётся остаться с трудом.

Хочется быть. И оказаться хочется. Тем, кем хочется быть.

30 сентября 2011 года

 

 

ДАРВИН НЕ ЗАМЕТИЛ

 

Помилуйте, но чем же велик этот Ваш Дарвин?! Неужели только тем, что первым предположил происхождение человека от обезьяны, обнаружив между ними некоторое сходство?

Нет, он велик тем, что не заметил между ними различий.

30 сентября 2011 года

 

 

ЖИТЬ НАВЗНИЧЬ

 

Я давно живу навзничь. Вернее, мне кажется порой, что я живу именно так. И меня это радует. А вам, вероятно, это кажется абсурдом? Но «навзничь» значит, всего лишь, «опрокинувшись на спину, вверх лицом». А «жить навзничь» — это не положение, в котором ты живёшь, а направление жизни. Иными словами, это не означает «жить, лёжа на спине» : это означает «двигаться по жизни с лицом, поднятым вверх, к небу, ввысь».

К примеру, жить можно плоско, приземлённо, по горизонту. Вдоль горизонта своего мира (или мирка), вдоль горизонта чьих-то жизней, вдоль линий жизни других, чужих людей; вдоль чужих линий жизни. Все эти линии сливаются на горизонте в сплошную серую полосу будней, быта, серости. Человек, даже захотевший, пожелавший избежать этой участи, вырваться, не слиться с серым горизонтом, как правило, ускоряет свой бег, но бежит всё так же вдоль него, вдоль его, горизонта, линии. Пусть и обгоняя своих менее удачливых собратьев.

И только немногие догадываются поднять голову и увидеть небо. Ещё меньше тех, кто догадывается не опустить голову. Именно не «опускать головы» ( в смысле «унывать»), а не опустить голову, не отвести взгляд от высоты, от неба, от пути, который проложат они сами, пути, который зависит от них. Если не длиной своей, то хотя бы своим рисунком, профилем, очертанием, конечной целью. Да и остановками, промежуточными станциями.

Бывает, что приходится сойти на одной из этих остановок. Иногда навсегда. И у могил живших навзничь не всегда собираются желающие прожить несколько минут навзрыд. Но им, должно быть, и при жизни сильно надоели оплакиванием, ведь для тряпичных людей они, жившие навзничь, давно ушли в мир иной. Знали бы те, насколько он прекрасен...

14 октября 2011 года

 

 

СТУЖЕВ

 

Глава 1.

 

— Может, не стоит? Глупо же это: идти за советом к пацанам.

— А он не простой пацан: он военным был.

— Тем хуже: что военный может сказать? У него в мозге одна клетка, да и та — нереально поднявшийся в этой жизни сперматозоид.

— Да ладно тебе. Вот увидишь, пацан он дельный. Звони! Вот его дверь.

Стужев прикоснулся к кнопке звонка, слегка надавил на неё и, расслышав раздавшийся за дверью звонок, брезгливо отдёрнул руку. Звук приближающихся шагов перебивал гнусавый голос, несколько развязный, нахрапистый.

— Кто скребётся?

— Чебурек, открывай, свои, — проговорил приятель Стужева, стараясь быть развязным не меньше Чебурека.

— А, ну, свои, тогда заплывай... — и дверь распахнулась.

— Чебурек, — начал было приятель после быстрого рукопожатия — это Стужев, друг мой, работаем вместе.

— А, в инкубаторе-то что ль?

— Ну, да, в школе. Так вот. У него вопрос к тебе есть. То есть ко мне вопрос, но я не знаю. Не могу понять его. Ну, то есть ни вопроса, ни друга. Понимаешь? Тут может быть и депрессия, да? И мало ли что ещё.

— Да, ладно. Чё по теме-то размазался?

Стужев начал волноваться. Зачем ему этот Чебурек? Гений квартирной фортификации.

— Ты протыкай тему живей!

— Постой, постой. Я сейчас дорасскажу. Проткну тему, — неловко засмеялся приятель.

— Да, не! Ты насквозь протыкай!

— Чебурек, совет нужен: плохо человеку. Потерял ценностную ориентацию, и …

— Это, типа, фонари что ль посбивал?

— Какие ещё фонари?

— Ну, на жизненном пути, как там ваш Шишкин говорил, — усмехнулся Чебурек.

— Шишкин не говорил: он рисовал.. Художник он.

— Чё, ваще не говорил? Это, типа немой?!

— Да нет: ты не так понял. Говорил, но не об этом.

— А... Вот я и думаю...

— Ну так как: дашь совет?

— Чё?

— Я говорю: совет дашь?

— А... Бабу надо. Поотправлять не хило.

— Ты серьёзно?

— Ха, — глупо хмыкнул Чебурек, — а то...

— Пойдём, — вмешался Стужев — спасибо тебе, Чебурек, не подвёл — с серьёзным видом проговорил он — не посрамил офицерской чести.

Пока сперматозоид в черепе Чебурека собирался что-то сказать, Стужев с приятелем вышли из квартиры.

— Вот и выплыли, — усмехнулся Стужев.

— Что?! — вздрогнул приятель.

— Мы покинули этот приют рассудительности, я хотел сказать. Идём.

 

Глава 2.

 

Несколькими днями позже после уроков Стужев встретил приятеля.

— Не хочешь сходить на концерт? — спросил приятель, быстро покончив с приветственными словами.

— Какой?

— «Зима уронит»

— Не сомневаюсь...

— Да нет, это группа так называется.

— М... Что играют?

— Чехова! — захохотал приятель — играют рок. Настоящий, подлинный. Я серьёзно.

Чебурек тоже настоящий был. Даже чересчур...

— Ну, нет. Тут люди умные. Мои знакомые.

— Тогда вряд ли умные. Хотя... The winter let down... Поэтично.

— Конечно. Развеешься. Встряхнёшься.

— Идёт.

Вечером Стужев с приятелем были в клубе.

— Хорошо играют, с драйвом, да?

— Да, конечно, — подтвердил Стужев, — молодцы.

— А что не так?

— Душно как-то. Потно и душно.

— Так посиди на диване в баре.

— Да, пожалуй. Я отойду.

После концерта приятель разоткровенничался со Стужевым.

— А я люблю таких. Это честно. Всем им нужно одно. Только все скрывают, а эта говорит прямо, открыто. Люблю таких.

— За что?

— Ну как тебе объяснить? За честность...

— В каком смысле?

— Да нет. Открытость, что ли. Простоту. Ну, всё гениальное просто!

— Но не всё простое гениально.

— Да, но ум. Ведь умная, стерва!

— Да. До неприличия...

 

Глава 3.

 

В учительской Стужев услышал обычный разговор двух педагогов.

— И будут дворниками! — еле сдерживая крик, выдавила математик.

— Они будут умными и образованными... — не успела закончить фразу русист.

— Дворниками, — не унималась математик.

— Почему же? Почему же именно дворниками?

— А кем ещё, моя дорогая?

— Учителями, врачами, учёными. Так много путей...

— Чтоб стать неудачником! — закончила фразу русиста математик — Хватит выпускать из школы этих не нашедших себя дураков.

— А вы хотите выпускать дураков, не искавших?

— Я хочу людей практичных, деловых, успешных. У меня, между прочим, сын растёт, дорогуша. Карьеру ему делать надо.

— Но «только этого мало». Помните, у Тарковского?

— Это из какого фильма?

— Это не из фильма. Это стихи.

— А, так он и стихи ещё писал?

— Нет, это другой Тарковский. Поэт.

— М... Но, видите, дорогуша, быть инженером — слишком мало, но быть поэтом — слишком много. Это не для всех. Я тоже в юности писала, но...

— Не прочтёте? Интересно.

— Ну что вы...

— Не помните?

— Помню, но... а впрочем. Вот:

 

«Я совсем уже стала взрослая.

Впереди ждёт любви западня.

Эй, Луна, ты рогами острыми

Заколола бы, что ль, меня!»

 

— Э... не лишено таланта, — проговорила русист, улыбаясь, — дальше не помните?

— Помню, помню. Сейчас.

«Лучше б не помнила», — подумал Стужев, выходя.

 

Глава 4.

 

На перемене в школе Стужев стал невольным свидетелем сцены. Сцены отнюдь не немой. Подростки показывали друг другу функции своих телефонов. Короче говоря, хвастались.

В кучке детей был и Коля Простецкий, мальчик из бедной, неблагополучной семьи. Учился он не очень хорошо, хотя к обучению был весьма способен.

Техника, по-видимому, очень интересовала его. Стужев знал это. Как только он увидел, что Коля вышел из-за своей парты и направился к одноклассникам, сразу почувствовал гадливое ощущение от понимания надвигающейся беды. Не его, а Колиной беды. Но всё же. Он уже подумывал, как её избежать. Встал и пошёл мыть доску, готовя её к уроку. Скорее, скорее. Повернулся к классу и начал урок. Но было поздно. Коля уже рассматривал увлечённо и радостно гаджет Кошелёва, сына весьма состоятельных родителей. Коля не любил Кошелёва, часто подвергался травле с его стороны, но телефон был так интересен...

— Давай, Рокфеллер мусорный, — прогоготал Кошелев под дружный хохот приятелей.

Стужев не нашёлся, как осадить сына состоятельных родителей. Не мог же он сказать: «Дай свой телефон Коле поиграть!» Формально Кошелев был прав: учитель начал урок — пора садиться за парты. Стужев растерялся от этих мыслей. Хотел улыбнуться и подмигнуть ободряюще Коле, но понял, как это глупо. Смотрел с глупой улыбкой на класс, который увидел в ней ехидное одобрение шутки. Стужеву стало тошно. «Блядь!» — прошипел он еле слышно. Но взял себя в руки и продолжил рассказ про удельную теплоёмкость.

 

Глава 5.

 

«Удельная теплоёмкость!», — думал Стужев, сидя в пустом классе после уроков. «Удельная теплоёмкость человека. Сколько нужно тепла души, чтобы согреть его на градус... Что ты несёшь? Какой градус? Им не один градус нужен, а все 40. «Для сугреву». Заспиртованные. Инфузории туфельки, амёбы. Нет, не так. Инфузории в туфельках. Кто там ещё был? А печёночный сосальщик. Ну, да: печень от постоянного сосания из горла страдает. А ещё моллюски были. Да, точно. Брюхоногие. Забавно. И головоногие. Эти поумней. А ещё головобрюхие. Эти самые умные. Что? Таких не было? Уже есть. Вон поехал экземпляр. Кобылки, тёлки, кобели. Зоопарк какой-то. Человек где? Где человек? Неужели Чебурек — вершина мировой эволюции? Царь Земли? Хозяин вселенной? Ну, друг, тогда ты безнадёжен», — сказал себе Стужев. «Впрочем, нет. Несколько безысходен. Не более».

 

Глава 6.

 

Май. Стужев. «Слишком много. Много Солнца. Много неба, мая. Слишком много. Лезет в сознание, слепит глаза. Слишком много жизни.. Жизни животных. Отвлекает от настоящего. От мыслей. Что у меня осталось? Будущее? Нет. И настоящее кто-то растащил по своим семьям, жизням, судьбам. Осталось прошлое. Юность осталась. Да нет же. Ведь есть вера. Всё те же мысли. Но тогда было что-то ещё.

Казалось, что мир станет другим, меньше, что ли. Будет маленький, не страшный. Я вырасту, перерасту его, и он не сможет меня достать. Я уйду от него. От кошмаров детства. Я не люблю детства. Ни себя в нём. Ни его в себе. Я вырос, а он, мир, не закончился. Тот, грязный и страшный, мир. Он давит тебя, ширится, растёт. То и дело догоняет тебя, следит и подслушивает. Школа — фикция. Всё доброе, разумное и вечное стало потехой. Всё лицемерие и ложь. Старуха, бьющая поклоны портрету Христа, смердит бранью при виде бездомного. Что бы было с Христом сейчас? Страшно. Страшно, ибо что я буду делать, когда Он появится? И когда Он исчезнет в одном из казематов? Мне повезло: я не виновен в Его смерти. Или, быть может, я виновен, что родился слишком поздно, чтобы спасти его. Стоп. Софистика. Это страшно:: так далеко убегать от реальности. Так ведь можно и не успеть вернуться в своё тело. В свою социальную позицию. Если тебя не найдут в ней вовремя, то...

— Стужев! — крикнул приятель — я договорился: Кошелев будет брать у тебя уроки. Деньги на лето будут! Готовь паруса!

— Блядь, — прошипел Стужев.

— Ты чего?!

— А, извини. Так, ничего. Хотел сказать: спасибо тебе. Кажется, жизнь всё-таки удалась... Мне повезло: я не виновен...

4 декабря 2011 года

Содержание раздела

 1    2    3    4    5    6    7    8    9

СтихиАудиозаписи

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com