ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Максим УСАЧЕВ


Родился и живу в Одессе. Работаю во внутреннем аудите банка. Интересы, помимо работы, просты и незамысловаты: читаю (разное, в основном философию, историю (не художественные произведения), иногда классиков и фантастику) и пишу. Писать начал рано и плохо. Стараюсь совершенствоваться. Рассказ, по сути, первый и пока (надеюсь) единственный. На фото я и моя жена.

М.Усачев

ПЕЙЗАЖИ И ПОРТРЕТЫ
Рассказ

Я то, что смотрит вам в окна. Я живу там, где кончается стекло, но еще не начинается мир, видимый из окна. Вполне возможно, я просто пыль на ваших стеклах. А может быть то, что вы называете духом. У меня нет собственных знаний, полученных без вашего, пусть и мимолетного участия. Я — безликое и непонятное Оно, которое даже не может сказать к мужскому или женскому роду относится. Вся моя жизнь это медленная смена окон. Как улитка, я медленно переползаю от одного окна к другому, задерживаясь только для того, чтобы заглянуть в них. Единственное моё занятие это наблюдать за тем, что я называю Обстановка.

Если попытаться объяснить, что я вкладываю в это слово, мы неизбежно упремся в ваш мир. В те бесчисленные предметы, которыми забиты комнаты. Я рассматриваю их. Но не каждый из них в отдельности. Нет. Я смотрю на всю совокупность вещей, их взаимное расположение, их состояние. Пытаясь в предметах, будто в преломлении витражей, увидеть отпечаток мира. Этот отпечаток, я и зову Обстановкой. Жизнь отмеряет мне не часы и минуты, а окна. Два окна назад, сто, двести — говорю я. И даже смутное осознание продолжительности созерцания не посещает меня.

Я вижу всю Обстановку, даже те детали, которые для вас слишком мелки и незначительны. Глядя на то, как болезненно красный шарф небрежно висит на стуле, как глупо выглядит раскрытая книга, забытая почему-то под кроватью, как колготки лежат в тарелке на столе, как портится на шкафу половинка крекера — я открываю для себя мир. Но не только бездумным созерцанием занято мое существование — я домысливаю причины заставившие вещи расположиться именно так, строю различные гипотезы, схемы, просчитываю движения предметов и вас. Но мне кажется — все эти занятия, не более чем игры, чтобы занять меня, пока я не найду среди этих Обстановок смысл своей жизни.

 

Так было, пока однажды, среди череды медленно проживаемых мною окон, я не увидело странную комнату, на стене которой была нарисована картина. Я остановилось и, так увлеклось изображенным, что совсем не заметило, как в комнату вошел человек. Обычно я ухожу, когда в обстановке появляются люди. Но на этот раз человека я не заметило. Когда я обратило на него внимание, он уже почти подошел к окну. Я посмотрело на него с досадой, и тут человек спросил:

— Что ты там делаешь?

От испуга я рывком перешло к следующему окну. Я знаю, что когда люди волнуются, они говорят: бешено стучит сердце. Мне показалось, что во мне застучало все. Почему-то стало страшно из-за того, что человек может видеть меня. Не задерживаясь, я мчалось от одного окна к другому. А когда успокоилось, меня посетила неожиданная мысль — вернуться. До этого мне вполне хватало тех воспоминаний, которые хранила моя память. И вдруг сейчас, несмотря на страх, захотелось еще раз вглядеться в картину.

Мне повезло — человек стоял ко мне спиной. На лестнице, принесенной откуда-то, он у самого потолка рисовал небо. Раньше я не заметило, что неба на стене почти не было, словно от гигантского полотна картины был оторван целый кусок. Вокруг, по комнате были сложены картины, альбомы, пакеты, прислоненный к стене стоял мольберт. Я посмотрело немного на художника, а потом переключилось на созерцание картины, погрузившись в мелкие и зачастую непонятные детали. Жаль, что из окна было плохо видно, мне приходилось напрягаться, чтобы рассмотреть их.

— Не пугайся, — вдруг я услышало голос художника.

Я оторвало взгляд от картины и посмотрело на человека. Он сидел на лестнице, курил сигарету и смотрел на меня.

— Не пугайся — повторил он. — Ты что там делаешь?

Я промолчало. Единственное, что я смогло придумать в ответ, это сказать: живу. Но это показалось мне глупым.

— Ты там живешь? Да? — Человек затушил сигарету и спустился с лестницы. — Ты слышишь меня?

Я кивнуло.

— Ты действительно там живешь? — Он подошел к окну.

Я кинуло опять.

— А можно я загляну к тебе? — спросил он.

Я попыталось представить, как это заглядывать ко мне и не смогло ничего вспомнить кроме окон и обстановок в них.

— Можно? — еще раз спросил он.

Я пожало плечами. Человек открыл окно. Меня потянуло вовнутрь. Я закричало и попыталось зацепиться за оконную раму, но мне не хватило сил, и я буквально вывалилось на человека, больно ударившись лбом об его подбородок. Я очнулось на полу. Человек сидел рядом и смотрел на меня.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я кивнуло, он протянул мне руку. Я посмотрело на неё и, ничего не говоря, встало. Мне даже почему-то стало смешно. Я подумало, что мир изменился. Раньше казалось, что между мной и людьми пропасть, а не хрупкое стекло, а сейчас я поняло: между нами нет даже него. Я посмотрело на человека и повернулось, чтобы подойти к картине.

— Подожди! Ты кто? Откуда? Как тебя зовут? — услышало я.

— Я то, что смотрит в окна, — ответило я.

— Тебя так зовут?

Я улыбнулось и сказало:

— Разрешите посмотреть на вашу картину? Меня она заинтересовала.

Он взглянул на картину.

— С условием. Я напишу ваш портрет.

Я пожало плечами и направилось к картине. Мне было все равно.

На картине был изображен утренний город. Маленькая улочка, скорее переулок из жмущихся друг к другу двух и трехэтажных домов, над которыми нависали огромные тени невидимых на картине высоток. Три огромные тени падали на переулок словно полосы, в месте своего падения превращая мир в нечто странное. На солнце все было обыкновенным: прохожие, как обычно в разноцветных одеждах, может только немного преобладал, видимо модный синий цвет. А в тени лица прохожих бледнели, становились невообразимо скучными, с черными провалами вместо глаз. Их одежда претерпевала превращения: из нутра шелковых мужских рубашек проступали хлопковые неизменно белые офисные сорочки, из коротких ситцевых платьев наружу проникали черные шерстяные юбки и серые кофты. Слева на груди у людей появлялись маленькие таблички, на которых без сомнения должна была написана должность и фамилия владельца, но из-за невозможности изобразить такие мелкие детали, оставленные художником одинаковыми матово-серыми. От подобных превращений, больше всего страдали женщины, даже мне идентичность их одежд казалось неестественным, а строгое одинаковое каре их причесок вызывала дрожь.

Метаморфозы эти не происходили мгновенно, как только человек попадал в тень. Граница превращения была нечеткой, и сказать через сколько шагов у человека начинала проступать тень, а когда под воздействием света возвращались ярки цвета, не представлялось возможным. Меньше всего изменениям подвергались автомобили, которые проезжали по мостовой. Я предположило, что чем больше скорость, с которой проникают предметы и люди в тень, тем быстрей она растекается по ним. Но среди пешеходов я увидело нескольких, которые в самом центре светлых полос, были безукоризненно серыми, будто тень тянулась за ними. И наоборот, яркие пятна платьев и рубашек в самом сердце тени. Видимо, вместе со скоростью на метаморфозы влияло некое свойство самих предметов.

В середине переулка были нарисованы трамвайные рельсы. Они тоже страдали от тени. В свету рельсы извивались, словно два ручейка, условно сохраняя параллельность, только в направлении — не более, по сути, оставаясь абсолютно самостоятельными. Иногда угрожая разойтись, а иногда, не менее опасно, стремились пересечься. В тени же рельсы становились прямыми и строго равноудаленными. По этим рельсам, прямо в тень въезжал голубой трамвай с надписью «ЦИРК», облепленный огромным количеством разноцветных воздушных шариков, привязанных ко всему, к чему можно. Та часть трамвая, которая уже въехала в тень почему-то исчезла, пропал вагоновожатый и часть передней двери. Мне почему-то стало страшно, что трамвай пропадет в тени навсегда и больше не появится в свете.

Только дома оставались почти неизменными. Лишь окна их в тени были черны и пусты, а в свете блестели, отражая солнце.

— Я назвал эту картину «Утро» — услышало я художника и посмотрело в его сторону. — Не двигайся. Я почти закончил.

Я опять отвернулось к картине.

— Почему утро?

— Только утром на этот переулок ложатся такие тени.

— Это существует?

Человек задумчиво проговорил, не отрываясь от холста:

— Я думаю, что все придуманное, написанное, нарисованное или воплощенное каким-либо другим способом, существует. То, что получило своё воплощение на бумаге, стене, на пленке — уже реально. Другое дело, если в той жизни, которую мы называем реальной, мы — люди — не сталкиваемся с подобным. Но это так условно. Вот, например, ты разговариваешь со мной и этим подтверждаешь свое существование, но, сколько других не существует для меня только потому, что не заговорили со мной? Не отказывать же в возможности их существования, основываясь только на том факте, что я, по какой-то причине, не являюсь для них интересным собеседником? Не будет ли чересчур самонадеянным ставить себя в центр мира, который возможно даже не осознает моего существования? Нарисовано мной, может бать, как выдумкой, так и озарением. Или, если угодно, прозрением. Мы же с тобой разговариваем? И нам не нужно доказывать друг другу своё существование, хотя мне наверняка пришлось бы доказывать другим реальность нашей беседы. Особенно если учесть, что я даже не знаю, с кем разговариваю.

Человек отложил кисти.

— Все.

— Я могу посмотреть?

— Нет, на неё еще нельзя смотреть. Я нарисовал только тебя. Картина еще не закончена. Нужен фон.

— А когда она будет закончена?

— Завтра, наверное. Я медленно пишу картины сейчас. Работа, — он развел руками. — Чтобы жить, надо вертеться, зарабатывать деньги.

— В таком случае: мне пора, — сказало я.

— А когда зайдешь? Оценить картину?

— Позже. Не переживайте — я любопытно.

Я направилось к окну. Мне захотелось схитрить и все-таки взглянуть искоса на картину, но человек, как бы невзначай, закрыл её собой. Усмехнувшись, я вышло из этой Обстановки.

Впервые в жизни мне было не интересно созерцать Обстановки. Или может лучше называть их Пейзажами? Забавно, но для людей то, что я вижу в окнах, самое нутро мир, отгороженное стенами — это автопортрет, на котором изображена их жизнь. А для меня внутренности квартир — внешний мир, в котором вместо усталой заснеженной голубятни — клетка с кенаром, вместо магистрали — коридор, вместо пляжа — не застеленная кровать.

Наверное, во мне пробудилось тщеславие. Я представляло себя не просто кем-то, безлично перебирающим обстановки, а неким снобом, коллекционером картин, на которых изображены виды в окнах. Да, мир не обрел смысл, но появилась логика в моих действиях. С новым энтузиазмом я начало рассматривать окна. И теперь меня волновала не механика жизни внутри, а экспрессия комнат, выраженная в неожиданной композиции мебели. За всеми этими открытиями я не забыло о художнике и вернулось в комнату с картиной нарисованной на стене.

В полупустой комнате (хотя нет, появился диванчик) художник сидел на полу и что-то ел из железной миски. Картин поубавилось, у двери стояли какие-то пустые бутылки, а в углу — мольберт с каким-то наброском. Я постучало в окно. Он встал и открыл окно, меня потянуло вовнутрь, но я было готово к этому и устояло. Потом осторожно стало на подоконник. Человек подал мне руку. Опершись на неё, я спрыгнуло.

— Привет! — поздоровалось я.

— Привет! — сказал художник. — Ты знаешь, я ужасно виноват, но картина не готова.

— Очень жаль, — расстроено, проговорило я.

— Прости, я просто не успеваю. Сейчас много клиентов, мне даже нет времени стол себе купить.

— Клиентов?

— Ага. Заказ за заказом. Уже с ног сбиваюсь, расписывая стены.

— Ты рисуешь картины? Такие как эти? — я показало на изображенный на стене переулок, над которым появилось небо.

— Да нет. Это-то никому не надо, — он рассмеялся. — Я — маляр.

— Кто?

— Хотя нет! Какой же маляр? Называют меня модно — дизайнер интерьеров. Смотри: я беру кисточку и краски, и маленькими мазками пачкаю стену. Чем больше красок и тоньше кисточка — тем больше мне заплатят. После каждого квадратного метра такой мазни я начинаю ненавидеть рисование.

— Глупо. Почему же тогда не рисовать картины?

— Уж не знаю. Непрактично, наверное. Хочешь что-нибудь выпить?

Я пожало плечами.

— Не знаю.

— Подожди я сейчас.

Человек ушел из комнаты и через минут пять вернулся с бокалами и бутылками.

— Слушай, вина у меня нет. Будешь водку? Или это некультурно предлагать тебе водку? Но у меня есть содовая.

Я улыбнулось. Он разлил в длинные бокалы водку, мне совсем чуть-чуть, разбавив содовой, себе половину. Я взяло бокал и осторожно попробовало. В бокале была гадость. Я осторожно поставило бокал на пол.

— Не нравится? — спросил художник.

— Гадость.

— Гадость, — согласился он и выпил содержимое бокала залпом.

— Как ты можешь это пить? — поинтересовалось я скривившись.

— Привычка. На работе сплошные нервы. Заказчики считают себя пупом земля, хотя... — он махнул рукой. — а приходишь домой и снимаешь стресс этим. Да и друзей проще к себе вытянуть не на чай, а пропустить по стаканчику. На самом деле мне просто скучно.

— Так пиши картины.

— После работы? Не могу. А не работать тоже не получается. Вот такие мы — люди.

— Я пойду.

— Уже?

— Да. Я еще зайду. Только пообещай мне одну вещь.

— Конечно.

— Пиши картины, хорошо?

— Портрет твой закончу сегодня! Обещаю.

Он улыбнулся.

— И мой портрет тоже!

Я помахало ему рукой и вышло в окно. Не знаю, зачем я попросило его об этом.

 

Прошло немного времени, и я вновь зашло к художнику. В комнате появилась мебель, ковер. Вещи расползлись по комнате, оставив свободной только стену, на которой был нарисован пейзаж. Было темно. На диванчике спал художник. Я подошло и прикоснулось к его лбу. Но он даже не пошевелился. Тогда я толкнуло его. Что-то пробормотав, он перевернулся на другой бок. Я рассердилось и затрясло его.

— Машка... ну отстань... — сказал он и попытался оттолкнуть меня.

Я затрясло его еще сильнее.

— Отстань от меня! Я сплю! — крикнул он, и посмотрел на меня.

— Ты кто? — спросил он. — Как ты попала ко мне?

— Через окно, — ответило я и помогло ему сесть.

— Через окно? Что тебе нужно? — настороженно спросил он.

— Ты обещал показать мой портрет.

— А, так ты Машкина подружка. Как там тебя — Света или Оля? Чертова голова, — застонал он. — Зачем в окно то было лезть. Да еще ночью. Пришла бы завтра, показал бы я тебе твой портрет. Или тебе хочется побаловать меня? — он как-то мерзко усмехнулся и схватил меня за руку.

— Я не Машка, не Света, и не Оля. Вспомни, я то, что смотрит в окна.

Он отпустил меня, неловко встал и, пошатываясь, пошел к противоположной стене. Зажегся свет.

— А. Я помню тебя, — Он стоял, шатаясь. — Твой портрет я написал. Пойдем. Он в чулане.

— В чулане?

— Ну конечно, а где еще хранить это никому не нужное дерьмо?

Я пошло за ним в маленькую комнату без окон, буквально забитую картинами, книгами, рамами и непонятными свертками. Он долго рылся, пока не достал откуда-то сверху большой альбом, раскрыл его и протянул мне.

На синем фоне была изображена женщина в длинном платье. Перед ней прямо в воздухе висело раскрытое окно, а рядом, совсем недалеко, еще одно на этот раз закрытое, чуть дальше — третье, потом еще одно, и дальше до бесконечности висели окна. Женщина держала в одной руке кисть, а в другой палитру. Она смотрела в окно, как будто оценивая, какого мазка еще не хватает. А из окна смотрел художник.

— Кто это? — спросило я.

— Это ты, — ответил человек.

— Разве я женщина?

— Естественно.

— Я не могу быть женщиной.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Ты прекрасная женщина. В таких влюбляются, таких любят по-настоящему.

Я задумчиво смотрело на картину и не обратило внимание на то, что он подошел ко мне ближе.

— Почему у меня в руках кисть? Художник же ты.

— Ты тоже художник. Я нарисовал тебя на этой картине, а ты можешь нарисовать меня в этой жизни, — он подошел еще ближе

— Я сегодня сделало два открытия, — сказало я иронично. — Я оказывается женщина. И даже изменяю мир. Прости, мне надо подумать над этим, — я развернулось, чтобы уйти.

— Подожди, — сказал он. — Подожди. Я знаю, тебе будет сложно меня понять, но я должен попытаться. Я не могу тебя отпустить. Ты мне необходима. Я сейчас пьян и путаюсь во всем, поэтому сумбурно говорю, но ты должна понять: ты необходима мне! Знаешь, я одно время думал, что ты муза? Ты слышала о них? Это богини искусства, которые приносят людям вдохновение. Твое посещение разбудило во мне то, что дремало до этого.

Я посмотрело на него недоуменно.

— Я то, что смотрит в окна. Мне пора идти.

— Останься!

— Нет.

Он опять схватил меня за руку.

— Останься!

Я потянуло руку, но он держал крепко. Я попыталось разжать его пальцы, но он потянул меня к себе. Испугавшись, я начала вырваться, и, не удержавшись на ногах, повалилось на пол. Он упал сверху. Мы начали молча драться. Он, тяжело дыша, пытался прижать меня к полу и оттянуть подальше от двери. Я пыталось добраться к двери, в ужасе понимая, что в комнате нет окна, а значит, убежать нельзя. Нужно сначала выбраться из чулана, а потом бежать к спасительному окну. Мы мешали друг другу, на нас падали какие-то вещи. Я неожиданно обнаружило, что умею царапаться. Крутясь на полу мы разрушали Пейзаж этой комнаты. Избавление пришло ко мне неожиданно: мы задели какой-то стеллаж, и на художника упало что-то тяжелое. Он обмяк. Я выбралось из-под него и, убежало, громко хлопнув за собой окнами...

Я бы никогда не решилось вернуться в ту комнату, если бы однажды не увидело его автопортрет. Он изобразил на нем себя, распятого на оконной раме. Две маленькие форточки наверху и два больших окна внизу образовали крест, к которому он и прибил себя. Склонив голову на левое плечо, художник смотрел на кого-то, о присутствии которого намекала тень, легшая под ноги распятому. За окном был изображен тот самый переулок с первой картины.

Художник сидел в кресле и смотрел в окно. Я присело около него на подоконник.

— Привет!— сказал он. — Я должен попросить у тебя прощения.

Я кивнуло.

— Тебе, наверное, не понять, но у нас — людей, иногда бывает какая-то непонятная тоска по несовершенному. Обида какая-то. Кажется, вот оно рядом было. А я лопух, пропустил. Иногда из-за этого мы совершаем безумные поступки, о которых мы будем жалеть все жизнь. Прости.

Он замолчал, у меня тоже не было слов. Мы посидели немного в тишине, пока я наконец, не высказало то, давно обдуманное, из-за чего и вернулось.

— Ты тогда назвал меня художником. Не тем, который пишет картины, а который пишет жизнь. Знаешь, сейчас я согласно с тобой, хотя тогда эта мысль показалась мне глупой. Действительно, прикасаясь к миру даже на мгновенье, я изменяю его. Кстати, надеюсь, ты не сильно пострадал от моего прикосновенья?

— Наверное, нет. Я же не знаю, как могло быть иначе. Я много работал. Я обеспечен. Любим и... И люблю. Не все, конечно, было гладко. Но по-другому видимо нельзя. А художником я так и не стал. Но что жалеть об этом.

Я внимательно посмотрело в его глаза и произнесло:

— Но я также поняло, что когда я касаюсь тебя, ты тоже касаешься меня. Ты такой же художник жизни.

— Значит, я тоже пишу жизнь? Только специализация у нас разная. Ты то, что смотрит в окна. А я то что, смотрит из окон, — сказал он и весело рассмеялся.

— Конечно. Тебе осталось только запечатлеть это на холсте. Это ведь легко? Правда?

— Правда, — ответил он и улыбнулся.

Я молча взяло его за руку. Я простило его.

— Скажи: а музы — женщины?

— Ну да. Конечно.

Я улыбнулась. В этом определенно было больше смысла, чем созерцании безжизненных комнат. Интересно, смогу ли я стать вдохновением?

«Пейзажи и портреты» «Вагон номер шесть»«Сомелье»Франка

справочник ветпрепаратов http://agro-portal.su/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com