|
РЕБЕНОК И ТЕНЬ
Жил да был, — рассказывает Ганс Христиан Андерсен, — добрый, застенчивый учёный
молодой человек родом с севера, и приехал он на юг — пожить в жарких странах,
где яростен свет солнца и все тени черным-черны.
И вот однажды, в доме через улицу, напротив своего окна, видит он мельком
прекраснейшую девушку: она ухаживает за прекрасными цветами на балконе. Молодой
человек жаждет поговорить с ней, но он слишком застенчив. И как-то вечером,
когда позади него горит свеча, отбрасывая его тень на балкон через улицу, он
«шутливо» приказывает своей тени: отправляйся, ступай-ка в этот дом! И тень
действительно идёт. Она входит — и покидает его.
Молодой человек, разумеется, изрядно удивлён, но делать ничего не делает.
Отрастив вскорости новую тень, он возвращается домой. Он становится старше и ещё
учёней, однако добиться успеха не может. Говорит о красоте и добре, но его никто
не слушает.
Затем в один прекрасный день к нему, теперь человеку средних лет, возвращается
его тень — очень худая и темнолицая, но элегантно одетая. «Довелось тебе войти в
дом на той стороне?» — первым долгом спрашивает человек, и тень отвечает: «Ну
да, конечно». Она заявляет, что видела всё, но на самом деле просто бахвалится.
Человек же знает, что спросить. «Были эти покои подобны звёздным небесам, какие
видишь с горных вершин?» — расспрашивает он, а тень может сказать только: «Ну
да, всё там было». Она не знает, что ответить. Дальше прихожей она так и не
прошла, будучи, в конце концов, всего-навсего тенью. «Меня уничтожил бы поток
света, проникни я в комнату, где живёт девушка», — признаётся она.
Зато в шантаже и тому подобных искусствах тень — мастер; это беспринципный тип
с железной хваткой, и человек оказывается у него в полной власти. Они
отправляются путешествовать: тень — в качестве хозяина, а человек — слуги. Им
встречается принцесса, страдающая оттого, что «видит слишком ясно». Она
замечает, что тень не отбрасывает тени, и проникается к ней недоверием, покуда
та не объясняет ей, что человек на самом деле — это тень, которой позволено
перемещаться отдельно. Договоренность странная, но логичная, и принцесса верит.
Когда же она и тень обручаются и собираются пожениться, человек наконец
восстаёт. Он пытается открыть принцессе правду, но тень опережает его, объяснив:
«Бедняга помешан; он считает себя человеком, а меня — своей тенью!» «Как
ужасно», — отвечает принцесса. Убийство из милосердия становится неизбежным. И
как раз во время свадьбы принцессы с тенью человека казнят.
Невероятно жестокая история. История о безумии, которая заканчивается унижением
и смертью.
И это — история для детей? Да. Она для всех, кто слушает.
Если ты слушаешь, что ты услышишь?
Дом на другой стороне улицы — Обитель Красоты, а девушка — Муза Поэзии; тень
говорит нам об этом прямо. И о том, что принцесса, видящая слишком ясно, — это
чистый, холодный разум, тоже догадаться нетрудно. Но кто такие человек и его
тень? Тут всё не так очевидно. Они — не аллегорические фигуры. Они — символы или
архетипы, подобные тем, что являются в снах. Их значение многопланово,
неисчерпаемо. Могу только намекнуть на то немногое, что я способна увидеть в
нём.
Человек есть воплощение всего цивилизованного — он образован, добросердечен,
высокоморален, добропорядочен. Тень есть всё, что оказывается подавленным в
процессе становления добропорядочной, цивилизованной взрослой личности. Тень —
это пленный эгоизм человека, его непризнанные желания, ругательства, которых он
не произнёс, убийства, которых он не совершил. Тень — темная сторона его души,
непризнанная, неприемлемая.
И Андерсен утверждает, что этот монстр — неотъемлемая часть человека, и что
отрекаться от него нельзя, — нельзя, если человек хочет войти в Обитель Поэзии.
Ошибка человека в том, что он не последовал за своей тенью. Она двинулась,
опередив его, пока он сидел у окна; и он отсекает её от себя, приказав ей
«шутливо»: отправляйся без меня! И тень так и поступает. Она входит в Обитель
Поэзии, туда, где исток всякой созидательности, — оставив человека вовне, на
поверхности действительности.
И теперь он, при всей своей доброте и учёности, не может сеять добро, неспособен
на действие, — затем, что отсёк себя от корней. И тень равно беспомощна; она не
может пройти сквозь затенённую прихожую к свету. Ни одному из них без другого не
дано приблизиться к истине.
С возвращением тени к человеку в его зрелом возрасте он получает второй шанс, но
упускает и его. Он стоит, наконец, лицом к лицу со своим тёмным «я», но вместо
того, чтобы добиться равенства или главенства, позволяет ему стать хозяином. Он
сдаётся. По сути, он и впрямь становится тенью тени, и роковой конец его теперь
неизбежен. Принцесса Разум жестока, посылая его на казнь, и всё же она
справедлива.
Безжалостность Андерсена — это отчасти безжалостность разума, психологического
реализма, радикальной честности, готовности увидеть и принять последствия
поступка или неспособности на поступок. Есть в Андерсене и что-то
издевательское, угнетающее; это его собственная тень, она существует, она часть
его, но не целое, и она им не правит. Его сила, его искусность, его
созидательный гений берут начало именно в том, что он признаёт и делает
союзником тёмную сторону собственной души. Вот почему выдумщик Андерсен — один
из величайших реалистов в литературе.
Сейчас я стою здесь, как сама принцесса, и рассказываю вам, что история о тени
означает для меня в сорок пять лет. Но что она означала для меня, когда я
впервые прочла её, лет в десять-двенадцать? Что означает она для детей?
«Понимают» ли они её? «Полезна» ли для них она — это мучительное, сложное
исследование моральной несостоятельности?
Не знаю. Ребёнком я её ненавидела. Я ненавидела все андерсеновские истории с
несчастливой концовкой. Это не мешало мне их читать и перечитывать. Или хранить
в памяти... так что после перерыва в тридцать с лишним лет, когда я обдумывала
эту беседу, голосок в моём левом ухе вдруг проговорил: «Ты бы раскопала ту
андерсеновскую историю, ну знаешь, о тени».
В десять лет я уж точно не стала бы распространяться о разуме, и о подавлении, и
обо всём подобном. Я не владела техникой критики, не обладала
беспристрастностью, и была даже менее способна на упорные размышления, чем
сейчас. В каком-то смысле моё сознание было слабее развито. Но я обладала не
менее — если не более — развитым подсознанием, и возможно, была крепче связана с
ним. И это именно к нему, к неизвестной глубинной части моего существа, взывала
та история; именно эта глубинная часть отвечала ей; и, без посредства слов, без
помощи логики, понимала её, и училась у неё.
Великие произведения в жанре фэнтэзи, мифы и сказки и впрямь сродни сновидениям:
через них подсознание обращается к подсознанию, на языке подсознания — символа и
архетипа. Хотя они и пользуются словами, но действуют подобно музыке: минуя
многословные рассуждения, находят прямой путь к мысли настолько глубинной, что
речь не может её передать. Их невозможно перевести полностью на язык разума, но
только Логический Позитивист, который и в Девятой Симфонии Бетховена не видит
смысла, объявил бы их поэтому бессмысленными. Есть в них глубокий смысл, и есть
польза, практическая ценность, когда дело касается этики, способности к
пониманию, развития.
Сведённая к пересказу на языке дня, андерсеновская история говорит, что человек,
неспособный стать лицом к лицу со своей тенью и признать её, — это конченый
человек. Говорит она нечто и о себе самой, то есть об искусстве. О том, что если
ты хочешь попасть в Обитель Поэзии, то должен войти туда во плоти, в грузной,
грубой, неуклюжей телесной оболочке с её мозолями и простудами, вожделениями и
страстями; в телесной оболочке, отбрасывающей тень. О том, что если художник
пытается игнорировать зло, ему никогда не войти в Обитель Света.
Вот что великий мастер сказал мне о тенях. А теперь, если мне будет позволено
передвинуть нашу свечу и отбросить тень в ином направлении, я хотела бы
расспросить о том же великого психолога. Искусство сказало своё слово;
послушаем, что скажет наука. Поскольку предмет разговора — именно искусство, то
пусть это будет психолог, чьи идеи в области искусства наиболее важны для
большинства мастеров: Карл Густав Юнг.
Терминология Юнга славится своей сложностью, поскольку он постоянно меняет
значения слов, как растущее дерево меняет листья. Попытаюсь по-любительски дать
определение нескольким ключевым терминам, не исказив их окончательно. Итак,
выражаясь весьма приблизительно, для Юнга «эго», — то, что мы обычно именуем
«я», — есть лишь часть «Я», та часть, которую мы воспринимаем сознательно. Эго
«вращается вокруг Я, как Земля вокруг Солнца», говорит он. Это «Я» запредельно;
оно намного превосходит эго и находится не в личном владении, а во всеобщем, —
иными словами, мы делим его с другими людьми, а возможно, и со всеми живыми
существами. Быть может, именно оно и связует нас с тем, что именуется Бог. Такая
картина представляется — и является — мистической; но вместе с тем она точна и
реалистична. Юнг просто утверждает, что в основе своей мы похожи; нашим душам
свойственны общие устремления и общее устроение, как нашим телам — одинаковый
тип лёгких и костяка. Все человеческие существа на вид немного сходны; они также
мыслят и чувствуют сходно. И все они — часть вселенной.
Эго, малое, личное, индивидуальное сознание, понимает это; и понимает также, что
либо будет заперто в безнадёжном безмолвии аутизма, либо должно признать себя
родственным чему-то вне его самого, выше его самого, значительней его самого.
Если эго окажется слабым, или ничего лучшего ему не достанется, то родства оно
будет искать с «коллективным сознательным». Этим термином Юнг обозначает нечто
вроде наименьшего общего знаменателя при сложении всех малых эго; сознание
толпы, состоящее из таких явлений, как культы, лозунги, минутные увлечения, моды,
погоня за престижем, условности, внушённые убеждения, реклама, поп-культура, все
«измы», все идеологии, все пустые формы общения и «единения», лишённые и
настоящей общности, и настоящей возможности чем-либо делиться. Эго, приемлющее
такие пустые формы, становится частью «одинокой толпы». Чтобы избежать этого,
чтобы познать истинную общность, оно должно повернуть внутрь, прочь от толпы, к
истоку: оно должно признать себя родственным собственному глубинному миру,
огромным неисследованным областям «Я». Эти области духа Юнг называет
«коллективным бессознательным»; именно в них, там, где мы все встречаемся, видит
он истоки подлинной общности, непритворной веры, искусства, великодушия,
непосредственности и любви.
Как попасть туда? Как отыскать свой собственный, личный вход в коллективное
бессознательное? Что ж, первый шаг — часто самый важный; а Юнг говорит, что
сделать первый шаг значит повернуться и последовать за собственной тенью.
Душа видится Юнгу населённой множеством занимательнейших фигур; они куда живее
мрачного фрейдовского трио — Оно, Эго, Сверхэго; с ними всеми стоит
познакомиться. Та, что интересует нас сейчас, — тень.
Тень обитает по другую сторону нашего духа; это тёмный брат сознания. Это Каин,
Калибан, монстр Франкенштейна, мистер Хайд. Это Вергилий, ставший проводником
Данте в аду; друг Гильгамеша, Энкиду; враг Фродо, Голлум. Это Серый Брат в «Маугли»;
оборотень; волк, медведь, тигр в тысяче народных сказок; это змий, Люцифер. Тень
стоит на пороге меж сознанием и подсознанием и встречается нам в сновидениях в
образе сестры, брата, друга, зверя, чудовища, провожатого. Она — всё, чего мы не
хотим и не можем впустить в своё осознанное «я»; все качества и наклонности,
которые мы подавляем, отрицаем или не используем. Иоланда Якоби, излагая
психологию Юнга, пишет, что «развитие тени происходит параллельно развитию эго;
качества, в которых эго не нуждается или которыми не может воспользоваться,
оказываются им отброшены или подавлены, и потому они не играют — или почти не
играют — роли в сознательной жизни индивидуума. Соответственно, у ребенка нет
настоящей тени, но его тень становится всё различимее по мере того как его эго
крепнет и расширяется». Сам Юнг говорил: «Каждый влачит за собой тень, и чем
меньше находит она воплощения в сознательной жизни человека, тем она чернее и
гуще». Иными словами, чем реже ты смотришь в её сторону, тем сильнее она
становится, покуда не превратится в опасность, в непосильную ношу, в угрозу,
таящуюся в недрах души.
Не допущенная в сознание, тень будет спроецирована наружу, на других. Во мне нет
ничего дурного — это всё они. Я не чудовище, это другие люди — чудовища. Все
иностранцы — зло. Все коммунисты — зло. Все капиталисты — зло. Кот сам виноват,
что я пнул его, мамочка.
..................................................................
Окончание |
