ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Илья ТЮРИН (1980 – 1999)


Об авторе. Фонд памяти Ильи Тюрина. Содержание раздела

НЕ ФОТОГРАФ
(Реалист ли Достоевский?)

 

«Остановись, мгновенье, ты не столь

прекрасно, сколько ты неповторимо.»

И. Бродский, 1970

 

I

 

Штампу «человек с большой буквы» противостоит куда менее популярный его антипод — «чел.» Будучи таким же штампом, «чел.» просто оказался заброшенным в чуждую для «человека с большой буквы» среду — в задачники и статистические справочники, где призван означать некоторое количество людей и, кроме того, — уже для меня — определенный их тип. Так или иначе — являясь Альфой и Омегой, первым и последним звеньями в цепи представлений о человеке (я подчеркну, что оперирую подобными примитивными схемами лишь для удобства: не в их осмыслении состоит сейчас моя цель), оба Символа приняли живейшее участие в литературе — персонажами и портретами. Однако речь не столько о них, сколько о тех, по чьей воле они там возникли.

Понятно, что творец и его герои, принадлежа к одному разряду животных и отличаясь способностью обладать характерами, — не могут избежать обоюдной зависимости, отношений между собой. И, в большинстве своем, эти отношения приняли вид «обратной пропорции». Произведения Мастера, стремящегося прежде всего изобразить равного себе, — изобилуют «чел’ами», описания которых по объему (если примитивно считать в страницах) могут и превысить место, отпущенное центральному персонажу, личности. Здесь как раз тот случай, когда не рисуют фигуру — рисуют фон, и на фоне этом противоположностью тени высвечивается образ — не только цель всей картины, но и, собственно, она сама. Это и есть высшая форма реализма в моем представлении о последнем — способность, уравновесив свою личность со многотомным перечнем «чел’ов» (род самопожертвования!), вызвав тем самым уже нечеловеческие процессы (природа не выносит абсолютного равновесия), — породить тот образ, который и станет Портретом. В случае великой удачи — Автопортретом. (Я уверен, что все автопортреты появились ненароком, случайно. Случайность, в данном случае — синоним гениальности, — единственная форма нашего общения с божеством).

Несомненно: таков Достоевский, и в этом смысле он — безусловно реалист. Реалист ли во всех остальных?

 

II

 

Поясню. Я понимаю «реализм» как силу, направленную творцом в конечном счете на себя, рождающую портрет (в любом из них автор просматривается, в большей или меньшей степени — но всегда): для человека нет более реальной категории в мире, чем он сам. Иная точка зрения, сопутствовавшая XIX веку, видела в реализме фотографическое, почти гомеровское восприятие сущего: и, действительно, большинство очерков, составивших «Физиологию Петербурга», напоминают именно о дагерротипе, о рентгене (учитывая их «физиологичность») — то есть напоминают то, от чего спасал и себя и свои книги Достоевский.

Парадокс человека в том, что он собственноручно — своим телом, своим разумом, своим сознанием — осуществляет преграду между собой и мирозданием, «живую изгородь». Все, что доступно нашим зрению, слуху и так далее, а особенно «шестому чувству» творца — доступно им лишь потому, что «преграда» и разделяет и соединяет одновременно. А заодно — и властвует, всегда оставаясь преградой. Итак, для того, чтобы «фотографировать» — человек либо должен перестать быть таковым, либо превратиться в «чел’а». Ни одно ни другое — не приемлемы для Достоевского.

Суть метода Достоевского, на мой взгляд, в том, что он предпочитал не изображать предметы, тела, ситуации, — а воспроизводить, повторять их. «Изображение» — статично, оно и есть «фотография», ибо лишь зрительные нервы и мускулы рук заняты в нем; оно, прежде всего, — механика. «Воспроизведение» — область «шестого чувства», проникновение движущихся и живущих предметов, явлений — сквозь ту самую «перегородку» и переселение их в иной (для них) мир — мир творца. Другими словами, разница между «изображением» и «воспроизведением» такая же, как между спиртом и воздухом в той банке, куда потом сажают музейную ящерицу.

Наконец, «фотографическому» реализму просто недоступны некоторые приемы Достоевского. Например, двойные время и пространство из романа «Преступление и наказание», их гнетущая парадоксальность, достигшая апофеоза в конце книги, якобы конце: формально все то, что должно было произойти, — произошло; с другой стороны, зримый, недвусмысленный конец воспринимался бы неестественным, даже кощунственным — как обрыв, прекращение Движения, прекращение жизни. А фотография, между тем, неминуемо требует конца, законченности: «остановись, мгновенье!..»

 

* * *

Понравилось слово... Сперва — одним, запечатлевшим вселенную в черно-белых тонах, потом — другим, использовавшим преимущественно оттенки красного. Действительно: «реализм», «реальность» — как удобно! Для «чел’а» взгляд в реальность — почти уникальная возможность бежать от себя, не оглядываясь, перелезая через «перегородку», раздирая штаны — в лучшем случае. Ибо себя он к «реальности» не относит; ибо сам для себя — не существует.

Существовать в мире — значит существовать «для себя»; значит — совмещать внутри, за «перегородкой», и часть реальности, и всю ее; значит — выполняя Боговы функции — быть Реалистом, отражаясь в виде блика на чужих распахнутых объективах.

8 мая 1996

О ПРЕМИЯХ

Ничто не свидетельствует о летаргическом сне литературы лучше, чем превращение ее из формы существования человеческой мысли в форму существования самого человека. Понятие «литератор» (да и вообще «писатель») означает сегодня не столько склонность личности к изложению своих ощущений от жизни на бумаге, сколько принадлежность ее к определенной секте, социальному образованию.

Литературная секта Александра Глезера как нельзя лучше подтверждает мою правоту. Тем более, что обладает всеми признаками высокоразвитой средневековой секты: узаконив свое обособление собственным прочтением словотворчества, она имеет иерархию, изобретает и проводит ритуалы и т.д. Один из подобных ритуалов недавно состоялся в ЦДЛ: на сей раз выдавали премии отличившимся адептам. Приближение к средневековью было очевидным и проявлялось даже не в самой атмосфере ордена. Принципы «натурального хозяйства» нашли себе удачное применение в форме премий: награждали картинами художников, принадлежащих к этой же секте (разумеется!). За что, собственно, награждали — не столь и существенно: важен ритуал. Но, завершая пейзаж, скажу: за публикации в альманахе «Стрелец», издании самого Глезера...

Премий пять: две — прозаикам, две — поэтам, одна — критику. Если что и поражает во всей процедуре, то только слишком уж немыслимый контраст, возникающий между теми, чьи имена носят премии, и нынешними этих премий обладателями: это в какой-то степени срез современной литературы, анализ ее крови. Имени Солженицына — Александр Попов, имени Набокова — Валерия Нарбикова, Игорь Яркевич, имени Бунина — Генрих Сапгир, имени Мандельштама — Айзенберг...

Видеть целое в частном — слишком удобный и слишком простой путь. Однако если явление откровенно частное дает наилучшее представление сущности целого, путь этот неизбежен и неподсуден. Ибо он — полностью на совести целого.

10 июня 1996

РУССКИЙ МОДЕРН
Запись сообщения, сделанного в лицее РГГУ

Когда я начал максимально пристально и внимательно всем этим заниматься — разумеется в преддверии своей речи — я со внезапным недоумением понял, что мне нечего сказать о модернизме. Этому, может быть, есть две причины. Первая, разумеется, связана со всяким русским проявлением настроения, течения. Нельзя назвать что-то одно, единственное и оригинальное, русским модернизмом или модернизмом в России. Модернизм — это и конец ХIХ и чуть ли не двадцатые годы ХХ века; это и мировые войны — и первая, и чуть ли не вторая (потому что именно во время второй Ахматова писала «Поэму без героя», которая, может быть, оказалась завершающей для всей эпохи Серебряного века); это и черт знает что — и Африка, ставшая своеобразной внешней политикой модернистов; и вообще чуть ли не все, что может прийти в голову по этому поводу.

А вторая причина... Я думаю, она оказалась, может быть, наиболее трагической и наиболее верной — с точки зрения позднейших характеристик эпохи. Это ее непомерная, чрезвычайная изоляция от всех остальных: она едва ли не лишняя и в литературном процессе, и во всех остальных процессах, которые попадаются на глаза историкам. Действительно, Серебряный век — вечный второй. Но, я думаю, этому есть объяснения.

Самый беглый взгляд на то, что остается от эпохи, на то, что доходит до нас — это свидетельства, различные комментарии, критика и так далее. Так вот: самое незначительное во все это вмешательство показывает, что перед нами очень неслучайные и родственные (именно родственные!) связи с тем временем. Потому что это пишется сыновьями, потомками, просто дальними родственниками участников тех событий, возможно, и ими самими — что-то совсем раннее. И для меня это — прежде всего отпечаток той ситуации, которая породила такой организм, как Серебряный век.

Серебряный век поэзии и всего, что угодно в России — это и люди, и течения, и стихи, связанные между собой настолько, что чуть ли не генеалогическое древо можно из них составить. Это почти в прямом смысле родственники — что и оказалось для них смертельным, как видно, через сто лет. И видимо, если сейчас вспоминать Ортегу-и-Гассета, для которого это было «дегуманизацией искусства», можно предположить и то, что он имел в виду отчасти и такой семейный (то есть, совершенно неприживающийся в обществе) характер отношений между поэтами Серебряного века.

Если доискиваться и обращать внимание на то, почему именно поэзия оказалась в центре их интересов, их деятельности, можно, видимо, понять, что собственно занятие стихами здесь не стояло на первом месте. Это было скорее то, что было найдено (и найдено поразительно удачно) в связи с какими-то иными поисками. И эти поиски были поисками максимального отчуждения. Я думаю, отчуждения от своего государства прежде всего, и создания каких-то альтернативных его форм. Это всегда было модной и находящей спрос идеей в России, и это выразилось в создании десятков обществ. Полагаю, здесь были трагически перепутаны отчуждение от общества поэта — природное и исходящее более от того, что его не принимает «толпа» — с отчуждением сектанта, которое для него профессионально. В общем, принужденная зависимость. Секта и поэзия необычайно переплелись. И в конце концов дело доходит до того, что если мы имеем дело с великим поэтом этой эпохи, появляется неожиданно и незвано вопрос: можем ли мы всерьез относить его к той или иной группе. Всерьез ли Есенин имажинист? По-настоящему ли Маяковский футурист? И наконец, Мандельштам и Пастернак в самом ли деле относили себя к тому, к чему относили?

Но все-таки для этого времени еще более трагической мне кажется проблема игр поэтов со своим государством. Попытки — может быть, неосознанные? может быть, это настолько вошло в кровь и характер? — создания альтернатив, чучел. Это проявляется очень ощутимо, особенно если смотреть с высоты века, когда не слишком очевидное делается вдруг наиболее значимым: вероятно, из-за того, что мы оправдываем свои заблуждения, но не в этом дело.

Вообще идея эта, как вы знаете, была в почтенном возрасте. Существовали за 30 лет до футуристов и прочих — «Бесы» Достоевского; в конце концов, были декабристы, которые создали и прецедент и первую трагедию в этом смысле; было вообще очень многое — было и даже вошло в моду. Но удивительно, что, может быть, незаметный и неосознанный процесс поражения государству необычайно ярко влился в общую тему российской революции. С упадка символизма в начале десятых годов, когда начали создаваться многочисленные клубы, «цеха» и так далее, до революции прошло чуть ли не десять лет, и за это время ведущие участники (разумеется, не только ведущие) всех событий оказались настолько подготовленными к бунту, что, казалось, чуть ли не предвидели его. Валерий Брюсов — классик символизма, начавший еще в конце Х1Х века — сделался «видным» советским поэтом. Я не говорю уже о том, что произошло с Маяковским, может быть, отчасти с Блоком — он, правда, не успел все это развить, с Есениным — тоже отчасти... Однако это произошло, и это поразительно. Мне кажется, это один из феноменов Серебряного века. Трагедия его — величайшая трагедия — в том, что было только два пути. Серебряный век оставил себе только две дороги (я имею в виду, конечно, только оставшихся в России): либо это — Брюсов и Маяковский, либо — это Мандельштам, Ахматова и, если помельче, Клюев и множество других. Разумеется, не говоря о том, что эмиграция — только удесятеренная степень той же трагедии, хотя, если отвлечься, то эмиграция есть максимальная степень того отчуждения, которое закладывалось во всех манифестах Серебряного века.

Итак, с 1917 года нам становится ясно, что провалена, видимо, главная подсознательная цель символистов и их последователей. Фиаско ожидает попытка создания альтернативного государства, я бы сказал даже, альтернативных форм существования человека и общества. То есть «дегуманизация» общества. То, что связано с искусством — по Ортеге-и-Гассету — как раз осталось «дегуманизацией» именно в обычном негативном смысле, а не созданием чего-то принципиально нового. Эту трагедию модернисты чувствовали очень тонко и неотступно. Может быть, это и повлекло за собой такую длинную цепь самоубийств. Думаю, это произошло в том числе потому, что местом сложного эксперимента Россия была выбрана крайне неудачно: потому что только здесь государство всегда вне конкуренции по отношению к любым философским доктринам, искусству и так далее.

А в десятые годы модернисты вели себя смело, чрезвычайно смело: они издавали манифесты и манифесты. Сейчас это, может быть, кажется надуманным, но не тогда, ведь манифест — это форма общения монарха со своими подданными. Собрания поэтов имели своих диктаторов, своих классиков (это были Брюсов, Белый, Соллогуб, в Москве — Соловьев). Их сборища происходили в условленных местах, это была, например, «Бродячая собака» в Петербурге, где собирался «цех поэтов», имевший, кажется, собственный геральдику, символы и так далее.

То есть игра, конечно; но то, что идея ХIХ века, самая масштабная и самая привлекательная для ищущих умов, превратилась в игру — это, в общем, очень соотносимо в своем роде с декадансом. Потому что декаданс есть «последнее время» для тех, кто живет в нем, это — Апокалипсис. В свою очередь, превращение чего-нибудь в игру нередко становилось последней попыткой осуществить задуманное, последняя надежда, и уже скорее — для самолюбия.

Удивительно, что декаданс российской истории и декаданс российской идеи — идеи создания «другого» государства — слились в Серебряном веке. Думаю, это его сущность и главная (одна из главных) его черта. И конечно, трагедия: тот род трагедии, который всегда сопровождает любую раздвоенность.

Москва, 10 ноября 1996

Статьи и эссе на сайте
Русский характер

О «Сущности христианства» Людвига Фейербаха

Не фотограф (Реалист ли Достоевский?). О премиях. Русский модерн

Русская диссидентская поэзия ХlХ—ХХ веков

Кто назначает звезду? (Поп-музыка последнего десятилетия)

Видеопиратству — бой. По дешевой цене.

Механика гуманитарной мысли. Комментарий Марины Кудимовой

Заводной кукловод. Их дело правое. Кто победит?

О роли большинства в обществе. О стиле. Письмо А.И.Солженицыну. «Преступление и наказание» минус преступление

«На дне» (Своеобразие драматургии Максима Горького). Как сделана «Шинель» Эйхенбаума

В e-книге «Илья Тюрин»:
Художественный мир Тютчева — Не фотограф (Реалист ли Достоевский?) — О премиях — Русский модерн —
Молчание Тютчева и молчание Мандельштама — Русская диссидентская поэзия ХlХ—ХХ веков — Исповедь —
О «Сущности христианства» Людвига Фейербаха — Заводной кукловод — Шествие —
Механика гуманитарной мысли. Комментарий Марины Кудимовой — Кто назначает звезду? (Поп-музыка последнего десятилетия) — Видеопиратству — бой. По дешевой цене —   Русский характер — Их дело правое. Кто победит?

Дом Ильи ТюринаИлья-премия, Конкурсы эссеСтихи Ильи Тюрина«Русский характер» и др, эссеИз записных книжек «Шекспир». Сцены. На рус. и англ. языках.

Илья Тюрин. Стихи, статьи, эссе, «Из записных книжек» и др. Е-книга  в формате PDF. Объем zip-архива 870 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com