ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Илья ТЮРИН (1980 — 1999)


Об авторе. Фонд памяти Ильи Тюрина. Содержание раздела

О РОЛИ БОЛЬШИНСТВА В ОБЩЕСТВЕ

В разных слоях общества понятия большинства и меньшинства несут различную эмоциональную (оценочную?) окраску. Разные люди по-разному эти понятия формулируют. Наконец, одни целиком посвятили себя вопросу большинства и меньшинства, а другие и вовсе не видят здесь никакого вопроса. Но при этом едва ли кто-то из думающих людей станет отрицать тот факт, что подобного рода деление общества не является искусственным, возникло не случайно и исполняет в повседневной жизни человечества некоторую функцию. Сложность состоит лишь в том, чтобы уметь выявить границу между истинным большинством и истинным меньшинством, подбирая верные критерии оценки человеческих суждений и делая различие между реальным (т.е. очень сложным) положением вещей и выводами популярного социологического псевдоанализа, в основном поставленного на службу СМИ.

Ценность работы официальной социологии страдает от того, что ей навязана прогностическая функция в самом незатейливом прочтении: кто победит на выборах и т.д. Приученная к решению простых задач, она пользуется соответствующими методами — опросами, «коэффициент полезного действия» которых стремится к нулю. Ближайший пример: победа Ельцина на выборах президента в июле 1996 при рейтинге в феврале-марте 3 процента (еще в мае-июне можно было увидеть в газетах заголовки: «Во втором туре мы окажемся перед выбором между Зюгановым и Жириновским»).

Опросы не выполнили ни одной задачи из тех, которые перед ними определенно можно было поставить: не предсказали исход грядущих выборов и не определили характер большинства в обществе, то есть той силы, которая в условиях демократии способна привести к власти определенное лицо. Говоря упрощенно, истинным большинством в данной ситуации были не те, кто поддерживал Зюганова (в марте) или Ельцина (в июле), а те, кому была свойственна особая модель поведения, особые свойства личной позиции: весной они были рассеяны по электоратам Лебедя, Жириновского и Явлинского, а уже летом, обработанные умелой рекламой, устрашениями и посулами, они проголосовали за Ельцина — как в первом, так и во втором турах. А в истинном меньшинстве остались наоборот те, кто проявил твердость и верность однажды принятому решению — часть голосовавших в первом туре за Зюганова и, как ни парадоксально, те самые 3 процента — первоначальный электорат Б.Н. Вот такие данные уже можно использовать в прогнозах, предполагая, что на следующих выборах победу одержит тот, кто предложит наиболее умелую рекламу, наиболее реалистичные обещания (что не означает их последующей реализации), наиболее удачное (энергичное) запугивание.

Этот пример безыскусен, но даже он хорошо показывает, что для выявления истинного большинства, которое обычно бывает скрытым, нельзя пользоваться такими методами как опрос и вообще любого рода одномоментный «замер» общественного мнения. Потому что как раз общественное мнение не является решающим фактором для прогноза. Это легко понять на бытовом уровне: мы высказываем вслух совершенно различные суждения на одну и ту же тему (вплоть до противоположных) в зависимости от обстоятельств, но в глубине себя придерживаемся совершенно отчетливого механизма поведения (даже если он неосознанный), который может измениться только при условии тяжелых структурных перемен в личности. Согласитесь, что вскрыть эту самую модель поведения — дело чрезвычайной трудности. Потому мы убеждены, что для определения границы между меньшинством и большинством и для формулировки основных закономерностей, сопровождающих эти два понятия, необходим тщательный и глубокий анализ столетий истории человечества, а не какие-то сомнительные предприятия вроде опросов, не способных решить даже сиюминутные задачи.

Но стоит ли проблема большинства и меньшинства всех расточаемых нами слов? Поставлена она природой или, может быть, самим человеком и ее появление обусловлено самолюбием горстки интеллектуалов? Основываясь уже на одном том, что тема эта в самых неожиданных и разнообразных формах регулярно возникает перед людьми с момента их объединения в сколько-нибудь значительные сообщества, можно заключить, что она едва ли рождена в пробирке. Однако рассудим рационально.

«Большинство» и «меньшинство» -— это не тайные сообщества, у которых есть ритуал посвящения, символика и списки участников. Не существует никакого общественного объединения, которое открыто именовало или хотя бы полагало себя «большинством» или «меньшинством». Но при этом каждый человек, имеющий достаточный потенциал для отправления своей социальной функции, от самого рождения наделен рядом неизменных данных, констант, которые определяют характер его поведения в обществе и, как производное, его образ мыслей. Поведение индивидуума в обществе, на наш взгляд, -— такая же личностная характеристика, как отпечатки пальцев: возможно, не столь эксклюзивная, но уж во всяком случае абсолютно защищенная от фальсификации. В ней нет ни тени искусственности, что очень важно, поскольку именно наблюдая за поведением человека, мы определяем его принадлежность к большинству или меньшинству в обществе. В основе модели поведения лежат биологические механизмы. Если воспитание и играет здесь какую-то роль, то это роль как бы вооружающая: перед нами есть уже целостный человек, но результат его будущей деятельности зависит во многом от того, что мы дадим ему в руки — ружье, штык, просто палку или вовсе ничего.

Впрочем, насчет воспитания вопрос спорный. Безусловно мы можем принять только одно: каждый дееспособный человек от рождения принадлежит к меньшинству или большинству своих собратьев. Невозможно, чтобы такое всеобъемлющее разделение общности людей производилось без умысла и не несло на себе никакой функции. По многим явным признакам мы видим, что общество — колоссальный механизм, действующий согласно законам, которые поддаются формулированию. Было бы странно предполагать, что какой-то элемент механизма на протяжении всей его истории сохранял себя, не имея при этом никакого практического смысла. Изыскание и формулирование функции большинства-меньшинства в социуме, по нашему убеждению, есть лишь дело техники.

<1996>

О СТИЛЕ

Стиль — повторение. В то же время: основной прием «Письма» — как раз повторение.

Об ущербности выделения стиля: во фразе «Восток дело тонкое» стилевой особенностью можно было бы назвать неоднократное повторение звука «о». Эта мысль — в принципе своем тупиковая: как длительно ни удастся ее развивать, от звука «о» нам уже не отойти ни на шаг. Вершиной всех построений могло бы стать «влияние» необычного интереса автора фразы к звуку «о» на...» — далее по вкусу исследователя.

Понятие «стиль» идет ни в коем случае не от творца, а — от тех, кто движется ему вслед. Для него — очевидна его преемственность (или: общность с равными ему — жившими ранее и современниками)...

Для них, воспринимающих преемственность и общность как эпигонство и ординарность, — очевидны как его отличие от прочих, так и необходимость именно это в нем доказать и подчеркнуть. (Отчасти — потому, что им важно выделить его как предмет их собственной деятельности. Как источник их материального существования, в конце концов).
И в этот момент неоценима помощь понятия «стиль», которое:

— объединяет его сумбурные опыты в «наследие»;

— вычленяет «поэта» из «толпы».

Вот приблизительная родословная понятия «стиль», а также некоторых штампов.

Для самого творца стиль — несомненно зеркало, но зеркало совершенно особое, я бы сказал, со смещенным центром тяжести. Упуская нечто значительное из облика своего владельца, оно во искупление демонстрирует <нам> общую тональность его судьбы, неизбежность и (с годами все более проступающую) смертельность его миссии: он в большой степени вынужден «смотреться» в свое стиль-зеркало. Для него не секунда, а именно периодичность этих взглядов на собственное отражение (искажение?) и измеряет время, ему отпущенное, поскольку заставляет задаваться вопросом, актуальным на протяжении всей жизни: кто это там? Я? Или — пока еще я?

Со смертью создателя и это значение стиля становится бесхозным (взгляни в зеркало мы — ни зги не увидим), превращаясь чуть ли не в синоним его исчезновения для нас.

Для понятия «стиль» бесспорна возможность судить о нем минимум с двух точек зрения. (Возможно, именно это и создало вокруг проблемы некоторую бульварную таинственность, привлекая к ней явно излишнее внимание и силы).

Я постараюсь для начала объяснить природу своего выбора. Или (если брать выше): природу всего того, что дает мне такую возможность.

Что именно мы ищем в тексте, когда ищем в нем стиль? Всякая попытка выбраться за пределы этого понятия и в то же время не выпустить из рук его смысла, бесспорно существующего, на взгляд со стороны так же абсурдна, как попытка выпасть из гнезда. Гнезда не возникают автономно и не созданы самодостаточными. Иными словами русская традиция подсказывает минимум два направления, что ведут от понятия «стиль»: либо можно взывать об авторе, либо о...

Если слегка обернуться, то перед нами все тот же текст. Допустим, вот это: <...>. И попробуем описать момент, только что завершившийся для нас. Слова, однажды начертанные на листе бумаги, были мысленно или вслух нами повторены. Два практически равноценных текста по обе стороны наших глаз и это — почти равновесие. Но и секунда — только первая. После — это уже сомнение (прежде всего в себе), и чаша колеблется. Забывание сбрасывает лишнюю тяжесть с нашей половины, и — это уже впечатление; а «впечатление» и есть, в сущности, лишь чувство облегчения: по поводу тысяч слов можно сказать только одно — «прекрасно», например. Секунды, секунды, и за какие-нибудь десять из них мы движемся от полной иллюзии соавторства до соавторства вполне действительного: будет трудно найти что-то более достойное для вмешательства в текст, чем наше «прекрасно» в его конце.

Но то, что кажется гармонией нам в минуты нашего одиночества — несомненный тупик для самого немногочисленного общества. Ясно почему: любому множеству людей слишком тесно в компании всего лишь двух чаш весов, в то время как нам эта цифра казалась идеальной (больше было бы уже перебором).

Итак, тупик. Осознание тупика отзывается в общественном разуме совершенно своевременно, чем и подкупает, чем и определяет его будущую деятельность: надо найти выход. Найти! Идея поиска, принцип вечной беготни в надежде что-нибудь обнаружить — переполнили общественную, массовую форму осмысления текста, литературоведение.

Наш уютный, камерный переход от сознательной иллюзии соавторства к соавторству бессознательному обогатился вот чем: попытка «найти» у творца нечто необычайно новое есть сознательная жажда соавторства, но с упованием на то, что эта жажда бессознательна, с неизбежным порывом не заметить у себя этой жажды.

А теперь попробуем увидеть себя в указанной форме и перечесть наш отрывок: <...>...

 

1997

ПИСЬМО А. И. СОЛЖЕНИЦЫНУ

 

Дорогой Александр Исаевич!

 

Даже не надеясь на то, что Вы будете держать это письмо в руках, в душе, может быть, питая зачаток мысленного ответа, я посылаю его просто потому, что любой Ваш адрес, где бы Вы ни жили, -— это адрес персонифицированной, одушевленной России, это адрес, который уже сам по себе ответ на каждый искренний возглас. Читая Ваши книги, -— вплоть до последней, — я чувствую, что Вы несете в себе будто осколочек той страны, которой могла бы стать Россия, не будь на ее пути вековых завалов — и далеко позади, и еще в грядущем. Зло наступает на нашу родину не обязательно со стороны Кремля или в виде пушек НАТО — оно копится в любой точке пространства, и воевать нам приходится на миллионах фронтов. Но, может быть, только один из таких фронтов имеет свой почтовый адрес, посылая мое письмо Вам, Александр Исаевич, я знаю, что ни само оно, ни слабая подмога, выраженная в нем, не пропадут даром.

Не берусь судить, насколько это являлось продуктом советской эпохи, но: нас, как трясина, затягивает обыкновенность. Это не та проклятая «революционными демократами» обыкновенность провинции (то есть, человек просто живет на земле — частью для себя, частью для других); напротив, это слепая, агрессивная серость самого гнусного, самого люмпенского типа. Разумеется, можно кивать на власть и на политику Запада (и обе они готовят России гибель, не спорю), но во-первых, власть наша выборная и в бюллетенях уже давно не один кандидат (Нижний Новгород добровольно избирает мэром урку Климентьева, а потом еще стоит в пикетах, когда того сажают). А во-вторых, оглядываясь на Запад, если мы духовно были бы сильны — у него попросту не клеилось бы ничего.

Мне восемнадцать лет. И согласно своему возрасту, я должен быть объединен со своими сверстниками термином «молодежь», но я не хочу этого. Термин этот, надо сказать, популярный («молодежный журнал», «молодежная программа», «кумир молодежи»), но то, что обозначается им — это совсем не молодежь, это отвратительный молодняк. А то. что вырастет из него — и вовсе не будет иметь печатного названия. Может быть, то болезнь только вавилоноподобной Москвы? Но то скупое, что доводится увидеть в ином выпуске новостей (двухминутный репортажик действительно о стране после получаса «официальной хроники»), не утешает меня. Приедет ли куда-нибудь исполнитель доступных песен — собирается необозримая толпа моего возраста; любое лицо — точка, точка, запятая. Случится ли катастрофа, обвал — вокруг сбежится тот же контингент: не помогать — смотреть. А вот кадр из совсем близкого. У моей семьи домишко в деревне под Рязанью; летом и осенью бываю там. В прошлом году к соседям-крестьянам вернулся из тюрьмы внук лет двадцати двух. Но не прожил и полугода: по пьянке зарубил односельчанина и сейчас снова сидит, получил 12 лет. Он дважды судим, его судьба практически определена, а тем не менее он не соответствует шаблонному образцу рецидивиста: совершенно обычный сельский парень, даже с чертами открытости и добродушия. Сколько таких случаев по России? А сколькие на пороге? Это убийство произошло не от безвыходности, не из корысти, не по кровной вражде, а от духовной нищеты, от зловещей обыкновенности помыслов, которая все разрешает рукам...

 

1998 (не закончено)

«ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ» МИНУС ПРЕСТУПЛЕНИЕ

3 декабря на сцене МХАТ им. А. П. Чехова состоялся премьерный показ спектакля Виктора Сергачева «Преступление и наказание» по знаменитому роману Ф. М. Достоевского.

Отправляясь смотреть этот спектакль необходимо настроить себя еще по пути в театр, что «Преступление и наказание» не увидим. Великая литература обносит себя частоколом раньше, чем появляются на горизонте печенеги.

Совпадение репертуаров и школьных программ (напомним: роман Достоевского обязателен для изучения в средней школе) — карты прежде всего в руки театральным агентам — распространителям билетов. И в этом смысле новая постановка — триумф их ремесла. Зал на две трети оказался заполненным столичными «бурсаками», а на одну треть — сопровождающими их. И если попытки совладать с массами удались не во всем, то хотя бы в их отсутствии никого невозможно упрекнуть. Уникальность же зрелища проявилась в том, что страсти по обе стороны кулис оказались равнозначными. Они были совершенно автономны друг от друга, это и исключило перевес одного из «лагерей».

Программа сообщает, что премьера «Преступления и наказания» стала «спектаклем дебютов» Дебют всегда нуждается в некоторой простительности. Однако у В. Сергачева-режиссера недуг дебюта потребовал, видимо, хирургического вмешательства. В итоге из спектакля «вырезано» убийство старухи-процентщицы. Преступление исчезает, как при искусном монтаже: сунув за пазуху топор и направившись к своей жертве, Раскольников поспевает к... недоуменной сцене с малярами и дворником, призванной изображать постфактум обитателей дома в самом будничном виде — без пауз и затемнений. Нужно сказать, что и на всем представлении лежит худший отпечаток кино. Речь идет и о молодых актерах (Сергей Колешня и Валерий Трошин) в роли Раскольникова, играющих попеременно в манере синематографа начала века -— позы, ужимки и прочее. И о тяготении режиссера к различного рода коллажам: первое действие заканчивается гоголевской немой сценой с участием духа процентщицы, второе — свободным эпилогом с появлением самого Достоевского.

Итак, преступления нет, и эта пропажа — некий рубеж на грани между режиссерской осторожностью и режиссерским бессилием. Боюсь, В. Сергачеву не хватило тонкости и предельной ясности для сцены смерти. Вооруженные лишь слабой постановочной идеей, актеры постоянно спасаются в кулуарах избыточных декораций Б. Мессерера, в то время как сцена убийства старухи потребовала бы неизбежности и трагической точности образов. Причем, единственная возможная в ней бутафория — это только топор. Иными словами, режиссер был вынужден прибегнуть к замене, но так как на сцене гибель заменяется разве что вычурностью, появляется старухин призрак. Автор инсценировки и постановки упустил из виду, что в романе Достоевского преступление и наказание поставлены в математическую зависимость друг от друга. Ее разрушение сразу обнаруживает ошибку или подделку преобразователей: потерпев неудачу с первым, невозможно компенсировать ее успехом второго. Это, в конечном счете, и определило эффект от зрелища. Драматические вопли героев, не оправданные ничем, кроме шума в зале, мигающие фонари Б. Мессерера и очаровательные нелепости с появлением детей на сцене — все это лишь вызывает побочное раздражение и неадекватный стыд.

Разумеется, никто не ждет от театра крови. Но стоит учесть, что масса, потревоженная для созерцания зрелища, зрелища же и потребует — в том густом и законченном виде, к которому давно привыкла.

 

1996

Статьи и эссе на сайте
Русский характер

О «Сущности христианства» Людвига Фейербаха

Не фотограф (Реалист ли Достоевский?). О премиях. Русский модерн

Русская диссидентская поэзия ХlХ—ХХ веков

Кто назначает звезду? (Поп-музыка последнего десятилетия)

Видеопиратству — бой. По дешевой цене.

Механика гуманитарной мысли. Комментарий Марины Кудимовой

Заводной кукловод. Их дело правое. Кто победит?

О роли большинства в обществе. О стиле. Письмо А.И.Солженицыну. «Преступление и наказание» минус преступление

«На дне» (Своеобразие драматургии Максима Горького). Как сделана «Шинель» Эйхенбаума

В e-книге «Илья Тюрин»:
Художественный мир Тютчева — Не фотограф (Реалист ли Достоевский?) — О премиях — Русский модерн —
Молчание Тютчева и молчание Мандельштама — Русская диссидентская поэзия ХlХ—ХХ веков — Исповедь —
О «Сущности христианства» Людвига Фейербаха — Заводной кукловод — Шествие —
Механика гуманитарной мысли. Комментарий Марины Кудимовой — Кто назначает звезду? (Поп-музыка последнего десятилетия) — Видеопиратству — бой. По дешевой цене —   Русский характер — Их дело правое. Кто победит?

Дом Ильи ТюринаИлья-премия, Конкурсы эссеСтихи Ильи Тюрина«Русский характер» и др, эссеИз записных книжек «Шекспир». Сцены. На рус. и англ. языках.

Илья Тюрин. Стихи, статьи, эссе, «Из записных книжек» и др. Е-книга  в формате PDF. Объем zip-архива 870 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Программная светодиодная мигалка.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com