Мы живём в огромной стране, тихо переносящей пик своей национальной трагедии. Но если приглушить тишину, если вырастить свой внутренний слух до размеров народа — мы поймём, как действительно огромна наша земля, потому что с Приморья, Сахалина, Ставрополья, из Калининграда, с берегов Баренцева моря и Финского залива нам будут кричать по-русски примерно одно и то же: «нам плохо, помогите нам!» Это и есть наша география, потому что Россия кончается там, где кончается это горе, то есть кончаются наши люди. Именно в этом смысле размеры страны будут неумолимо сокращаться. Прошу вас, забудьте о карте!
Мы живём в огромной стране, которая стала такой в годы своей славы. Сейчас, в годы своей немощи, она подобна самолёту, чьё горючее закончилось высоко в небе. Ей приходится ловить чужие ветры, чтобы удержаться. Но такое не может продлиться долго. Приземлиться в этом положении можно только одним способом — упасть. Однако ситуация с самолётом куда более грубая и безвыходная, чем ситуация России. Падение безусловно последует лишь в том случае, если оставаться в небе. У нас же есть по крайней мере возможность метафизического перевоплощения в объект, близкий к земле — возможность из самолёта превратиться, например, в паровоз. Я говорю о непомерно раздутых национальных амбициях: даже во времена Гагарина в них читалась определённая патология, а теперь она стала очевидной. Причём несоответствие желаемого реальному играет здесь даже не очень важную роль. Существенно то, что в формировании положительного образа страны и её реального потенциала задействованы абсолютно разные механизмы сознания. Настолько разные, что никогда нельзя знать точно, какой акт последует за тем, как человек скажет: «мы — великая нация». Где-то, может быть, и есть народы, для которых такая фраза является позывом к продуктивной работе, но у нас, сказав это, обычно тянутся за следующей рюмкой. Такова, к сожалению, реальность. Но не нужно говорить, что это — русский характер.
Вообще, русский характер, если наблюдать его со знакомых «народно-патриотических» позиций, вещь неопределённая, да и неопределяемая. Причём на эту «малость» можно было бы и наплевать, если бы в стране царили всеобщее счастье и изобилие. Но в том-то и дело, что пресловутый характер сиречь национальное сознание почему-то не действует.
Вспоминается картинка из рок-юности. Маленький захламлённый чуланчик в музыкальной школе; несколько голов склонились над стокилограммовым динамиком под названием «Лель» или «Мелодия». И вот, после многих часов, предназначенных для репетиции, но потраченных на колдовство с проводами, кто-нибудь вскакивает и начинает в исступлении метаться по комнатке, крича: «Ну почему она не работает?» Это удивительное свойство — всё, кроме главного — сопутствует большинству производимого так называемым «отечественным производителем». Думаю, у каждого нашего человека дома есть собственная выставка достижений народного хозяйства, где можно увидеть заварные чайники без дырочки в крышке, плащи-дождевики без капюшона и много других интересных вещей. Похожий изъян при желании обнаруживается и в национальной идее. Казалось бы: и великое прошлое, и великая культура, и особенная стать — всё в наличии. Так почему же она не работает?
Что касается великого прошлого, то здесь имеет место одна печальная теоретическая ошибка, передаваемая из уст в уста уже на протяжении столетий. Если попытаться подкрепить аргументами тезис о величии России, мы убедимся, что этот тезис фактически опирается на один-единственный фактор: способность народа преодолевать экстремальные ситуации. Сбросили монгольское иго, победили ливонский орден, поляков, шведов, турок, фашистов, пережили десятки голодных лет, эпидемий и массовых репрессий. Допустим, что на этом основании страну можно назвать великой. И вот здесь-то делается абсолютно ни из чего не следующий вывод: побеждать врагов мы умеем — значит, и о себе позаботиться сможем. Но позвольте заметить, что ни война, ни голод не являются нормальными событиями в жизни народа: во всём мире их считают чрезвычайными ситуациями. А следовательно, поведение нации в подобных условиях вообще не может быть критерием её жизнеспособности, так как жизнь прежде всего состоит из нормального повседневного существования, «без войн и революций».
Но в этом смысле Россия преподнесла особый вариант, подобного которому в мировой истории не было. Во-первых судьба не очень часто баловала её периодами спокойной жизни, а во-вторых эта самая жизнь для подавляющего большинства населения проходила в условиях жестокой личной и экономической несвободы. И так как во время войн и смут человек, подвергаясь ежеминутной смертельной опасности, становится временно свободным ото всех общественных форм зависимости, русский народ видел во всякой нестабильности возможность выразить словом, поступком и подвигом то, что ему не удавалось выразить в нормальной жизни. История же предоставляла такую возможность слишком часто, и произошло неизбежное: Россия потеряла вкус к однообразной и повседневной деятельности (которая, к тому же, в капризном климате не приносила быстрых и постоянных плодов) — тогда-то родилась «птица-тройка».
Именно в таком контексте формировался русский характер — то есть, не он сам, а то, что принято им называть. В это понятие обыкновенно вкладывают этакую сказочную смесь беспечности, лени, «заднего ума» с изобретательностью и сноровкой, помноженную на острое словцо и возведённую в степень алкоголизма. Этот образ, безусловно, мифологический. Он создавался поколениями писателей, интеллигентов и просто говорунов, общим методом которых был взгляд на «народ» со стороны, извне. Это был многолетний суд сомнительных, никем не приглашённых экспертов, где здравые идеи одна к десяти мешались со всяким вздором типа ланкастерских школ и «хождений в народ» (мужики вязали доброхотов и сдавали их в полицию). И беда не в том, что радетели за народ были от него «страшно далеки». Беда в самом противопоставлении: народ — друзья народа, народ — народники. Немудрено, что с такой методикой «друзья» потерпели с народом массу неудач. Их собственный фольклор проникнут горечью поражения, причём его худшие образцы ударяются в озлобление, а лучшие приблизились к пониманию истинных причин фиаско. Глобальность этого исхода открывается в полной мере, если признать, что гигантская лавина неприкаянных идей самой образованной части русского общества вместо того, чтобы составить фундамент национальной мысли, вылилась в нелепое движение, с первой секунды своего бытия шедшее в ложном направлении, чем косвенно привела к власти Ленина. Кстати, Ленин в этом смысле был лишь последовательным выразителем описанного подхода: он просто в законодательном порядке разделил русское общество на две части — «угнетённых» и «угнетателей».
Но где найти тот источник, в котором безошибочно угадывался бы народный характер? Во всех штампах, какими изредка награждают русскую нацию её представители, при очевидной их пустоте читается какая-то безотчётная гордость. Предмет этой гордости становится не вполне ясным, когда, сняв с очередного слогана налёт сакральности, мы видим в нём истинную черту своего народа — стремление все духовные и физические силы направить на защиту от той страшной действительности и того жестокого исторического казуса, которые неотвязно на протяжении столетий сопутствуют ему. Так, в формуле «народ-богоносец», помимо заурядного шовинизма, который ничем не различается ни в русских, ни в немецких, ни в еврейских устах, видно лишь желание искать и найти защиты и высшей справедливости («правды»), принявшее в России поистине общенациональные черты. Похожим образом расшифровываются и «народ-терпеливец», и «народ-страдалец», и «особый путь», не говоря уже о «птице-тройке» -— и нигде не находится повода для гордости. Я десятки раз слышал, как абсолютно разные люди с одинаковым чванливым кокетством заявляли: «у России — путь особый». Что это за вирус и сколько лет он уже терзает несчастные умы? Едва ли Тютчев со своим четверостишием был первым больным. Этот проклятый «особый путь» на разные лады склоняется всеми, но никто ещё не признал, что особенность этого пути — в его патологичности! Гордиться недугом, с радостью демонстрировать всему миру свою грыжу — это ли настоящий русский характер? Однако это реальность.
