ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Илья ТЮРИН


ПАМЯТЬ

ГОЛОС «ОТТУДА»

27 июля 2005 поэту, эссеисту, драматургу Илье Тюрину исполнилось бы 25. Он трагически погиб в возрасте 19 лет, но написанное им продолжает волновать и вызывать на раздумья людей разных поколений.

Я уж и не знаю, можно ли писать из одного поколения в другое — не теряются ли слова по дороге из возраста в возраст. Что может сказать старый человек о мальчике, который жил рядом, которого уже нет и который останется мальчиком навсегда?

Такой порог был бы непереходим, когда бы мальчик этот, Илья Тюрин, не был поэтом. А в поэтическом слове границы, оказывается, проходят совсем не там, где они проходят в наших житейских мирах. А там, где «с воробьём Катулл и с ласточкой Державин», как нежно заметил Ходасевич, где Пушкин, которого мальчик любил и чудесно верно звал «Божьим псевдонимом», где Бродский, которого Илья жадно читал и оплакивал в «Снах Иосифа», где учительный для него Мандельштам… Илья рано осознал эту обязывающую преемственность:

 

Мы начинаемся тогда,

Когда по чьей-то смерти минут

Определённые года,

И Землю к нам на шаг подвинут…

 

Теперь и он там. С ними.

Наверное, это и есть райский сад поэзии — когда поэты в золотой вечности не знают возраста и им всегда есть что сказать друг другу. И Пушкин, улыбаясь, читает у Ильи словно к себе обращённое:

 

Мне вправду шестнадцать,

как чудится Богу и вам.

Не то, чтоб я рад с вами встретиться,

не по погоде

Одетым. Но вы мне завещаны —

с Ним пополам.

 

И вспоминает своё пятнадцатилетнее: «Уж я не мальчик, уж над губой / Могу свой ус я защипнуть» и радуется тому, как мудреют мальчики через два столетия.

Вообще, как кипело в Илье слово! Как он сам смеялся: ведь даже простая «решимость перейти из кресла на диван / является одетая строкою». Записывать не успевает:

 

Что за счастье, когда у окна

Бесприютный, готовый на вынос,

Всё же есть и топорщится стол.

И хотя не скудеют чернила —

Стой, моё вдохновение, стой…

 

И чернильница тут тоже пушкинская, из его давнего обращения:

 

Ты, о флакон, ты не бываешь пуст.

И я, как Ив Кусто, в твои глубины

Всего на четверть обнаружил путь.

Даст Бог — я опущусь до половины.

 

Это только кажется, что Илья оглядывается на Бродского, его сердце звало Пушкина, торопилось перепрыгнуть свой не по летам властный разум. Не радовалось ему, как обузе, и всё поворачивалось, поворачивалось в эту старинную русскую сторону, куда поворачиваемся все мы, смеясь над тем, что «Пушкин — наше всё», но при этом уже навсегда зная, что смешная эта формула совершенно права:

 

Я лёгкости хочу, пускай я брежу,

Что Пушкина мне прояснит она,

Но я, по крайней мере, обезврежу

Себя от разума, как от вина.

 

Слова ещё властвовали над ним, несли его, обгоняя иногда не поспевавшее проясниться содержание. Музыка летела впереди не проступившей, только забрезжившей и сразу требовательной мысли. Он накидывал ослепительную сеть слов, как Набоков со своим необъятным сачком на старой фотографии накрывал бабочку, зная, что она — там и никуда не денется, хотя и будет извлечена не сразу.

Музыка слова заливала его, как высокая сильная волна океана, которая подхватывает у берега и весело несёт визжащих от счастливого ужаса детей, смущённых юношей, выглаженные долгой водой остатки мачт трёхсотлетних кораблей, которые уже не помнят своего значения, драгоценно сверкающие камни и просто сор. И всё это на краткое время полёта равноправно в молодой силе. А мы уже видим с берега только, как волна уходит, и слышим порознь крики детей, ворчание камней, змеиный шелест волны и видим зазевавшегося краба или блеск солнца на осколке стивенсоновской бутылки и, не умея собрать всё вместе, смущаемся, что стихотворение для нас не всегда ясно. А это просто его волна уже не несёт нас на нашем безопасном осмотрительном берегу.

И вот чудо и печаль настоящей поэзии — мы всё время как будто слышим вдалеке печальный голос трубы и вздрагиваем от неожиданных строк:

 

Ломая лёд в полубреду

Двора ночного,

Я скоро, может быть, сойду

С пути земного.

 

Откуда это? Отчего в семнадцать-то лет? И откуда эта внезапная мудрость и вздох высокого и страшно глубокого опыта, дающегося екклезиастовой чередой лет: «Мы можем жить, а если что придёт, — / Оно придёт само. Мы знаем это».

А оттого — что поэт, что до опыта возраста знает опыт поэзии, слышит глубину слова, которое открывает свою горькую генетику поэту раньше, чем другим своим детям. Вот отчего в шестнадцать лет в его дневнике является такая мучительная запись: «…Вторжение поэзии в любую жизнь — есть трагедия человека. Поэт говорит не так, как говорит человек, — и со временем это начинает определённым образом направлять его мысли. В конце концов поэзия находится там, где человека нет. Трагедия человека состоит в недосягаемости этого — там; трагедия же поэта заключается в невозвратности оттуда». В восемнадцать лет об этом скажется в стихах: «Я оттуда. Тот мир — он не так удивителен, / Как, им пользуясь, может, подумали вы…»

И всё-таки он удивителен — этот голос «оттуда», удивителен и прекрасен, потому что он и нас на мгновение делает крылатыми, как этот всё летящий над русской землёй мальчик.

Литературная газета, № 29 (6032) 20 — 27 июля 2005 г.

lgz.ru/archives/html_arch/lg292005/Polosy/7_3.htm

Владимир МОНАХОВ

«...Если на том свете есть отдельная скамейка для лучших русских поэтов, то Илья Тюрин тоже на ней где-то, а может, даже вместе с Иосифом Бродским и Александром Пушкиным. Как лучший ученик, сумевший укрепить кристаллическую решётку бытия своим Словом. Он сумел написать за свой короткий, отпущенный земной жизнью срок так мало. Но при этом сказал нам так много, что и поныне действующие поэты не устают поражаться мощи его слова. Тюрин среди тех, кто не позволил обнулить поэзию, к чему так стремилась литература 90-х годов прошлого столетия. И хотя он обронил: «Мне впору молчать» — на самом деле это минутная пауза сомнения, так нужной поэту нотки тишины для воскрешения...

....................

...Только поэт после смерти не теряет права голоса. Больше того — часто приобретает Голос более сильный, мощный, который при жизни порой даже не прозвучал. И потому Дом Ильи продолжает активно собирать рифмующих всюду, формируя не союзы ЕДОмышленников, а отряды певчих, за плечами у которых стоит эпоха с перерезанным горлом, формируя современное состояние русской словесности. Как предсказывал Илья Тюрин, даже когда человечество охватывает немота, «…Беспокойные пальцы рвут затишье…» поэзии.

И теперь за горизонтом литературы, обгоняя течение фраз, реку родной речи, закованную в берега рифмы, несчётное множество раз переплывает гениальный мальчик, рождая новое звучание слова… Он плывёт через нашу жизнь по черновикам памяти, стараясь перебраться на другую сторону языка, где главная часть речи поэтов— молчание, исполняет на эшафоте бытия роль задумчивости ненаписанных стихов… Мы всё ещё слышим его шаги, которыми он растаптывает звуки тишины на дне последнего глотка истории. Он напоминает нам, что Поэзия — архив неиспользованной человеческой памяти, закупоренной практическим смыслом неизвестного нам пути, по которому Эпоху нужно ещё пронести вперёд стихами! Стихи — алиби поэта, который ничего не должен этому свету, всех дел у него — представить небу душу, зная при этом, что жизнь продолжается новой песней и оставшиеся здесь эту песню услышат.

Услышат, потому что испытывают повседневную ностальгию по будущему, к которой нас приручил Илья Тюрин. И как точно напомнил <...> Андрей Тимченов в своих стихах:

Мы строили дом или даже больше,

Нечто подобное мирозданью…

Владимир Монахов. «Мир становится реальным, если слышат в нем поэта!»

proza.ru/2010/01/03/702

 

Сергей БАТАЛОВ

(Гран-при Илья-премии'2012»

ФОРМА СУЩЕСТВОВАНИЯ
Отрывки из статьи, опубликованной на сайте «Дом Ильи» и в «Литературной газете» № 43, 2 ноября 2011 года

Исполнилось десять лет Илья-премии — литературному конкурсу, созданному в память о русском поэте, эссеисте Илье Тюрине, трагически погибшем 24 августа 1999 года.

Само существование Илья-премии имеет несколько парадоксальный характер, поскольку она носит имя человека, крайне скептически относившегося к идее литературных премий вообще.

Так, 10 июня 1996 года Илья написал в крохотной заметке «О премиях»: «Ничто не свидетельствует о летаргическом сне литературы лучше, чем превращение ее из формы существования человеческой мысли в форму существования самого человека. Понятие «литератор» (да и вообще «писатель») означает сегодня не столько склонность личности к изложению своих ощущений от жизни на бумаге, сколько принадлежность ее к определенной секте, социальному образованию». И далее он говорит об одной из литературных премий именно как о ритуале одной из таких поэтических сект.

Пятнадцать лет назад литературные премии не были так распространены, как сейчас, но Илья, в общем-то, угадал тенденцию. С единственной поправкой: литературное сообщество, и, в частности, та его часть, которую называют «молодой литературой», давно превратилось в особую субкультуру, и именно премии определяют иерархию в ней. Иногда кажется, что сегодня каждый уважающий себя молодой литератор должен отметиться на «Дебюте», побывать на Волошинском конкурсе и съездить в Липки. «Секты», впрочем, тоже остались, и вокруг многих из литературных наград сформировалась своя аудитория.

Илья-премия играет не последнюю роль в существовании этой иерархии. Многие поэты и прозаики, получившие известность на конкурсе памяти Ильи Тюрина, вошли и в «большую литературу», то есть в это самое сообщество. И все же, мне думается, что Илья-премия сильно отличается от большинства других и уж подавно не является литературной сектой.

Причин тому две. Во-первых, Илья-премия действительно занимается поиском новых авторов. Ранее не присутствовавших нигде, кроме, быть может, ближнего круга друзей. Людей, для которых премия стала первой литературной наградой, а публикация в премиальном альманахе «Илья» — первой публикацией на всероссийском уровне.

...........................

Второй момент, более сложный, состоит в том, что Илья-премия ищет людей, близких по духу. Таким для нее стал в 2004 году никому до той поры неизвестный поэт Андрей Нитченко. И он же спустя год получил премию «Дебют» в номинации «Литература духовного поиска». В последнем случае формулировка получилась двусмысленная: с одной стороны, премия была присуждена вроде и не за поэзию, с другой стороны, любая настоящая литература всегда является литературой духовного поиска.

И этот-то духовный поиск стал и остается общим для всех участников Илья-премии. В их стихах не найдешь чистого формотворчества, за точной формой там всегда прячется глубокое содержание. Глубина содержания в лучших стихах лауреатов и финалистов Илья-премии — Анны Павловской, Арсения Бессонова, Павла Чечеткина, Андрея Нитченко, Сергея Ивкина, Дарьи Верясовой, Сергея Смолякова, Марии Марковой, многих других, является следствием напряженной духовной, далеко не только поэтической, работы...

Ярославль

Опубликовано в «Литературной газете» № 43, 2 ноября 2011 года

lgz.ru/publication/227/

Валентин Курбатов. Пушкину

Дом Ильи Тюрина

Илья Тюрин:
Стихи«Русский характер», эссеИз записных книжек

«Шекспир». Сцены. На рус. и англ. языках.

Устройство фундаментов зданий в Воронеже.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com