ЛЮБОВЬ С КОСОЙ Отрывки из романа 1 2 3 * * * Неспешный августовский рассвет заклубился за окнами комнаты, в которой на двух сдвинутых журнальных столиках лежал труп, ни на грамм не похожий на ту семнадцатилетнюю девчонку, полетевшую на край света вслед за своим кумиром — мамой Сергея Фалько. Прилетела в июне, когда солнце над Жатаем почти не заходило. Между прочим, как над Британской империей. После застолья Сергей вызвался показать Свете поселок, который сам толком не знал, и повел юную чувиху-тетушку вдоль берега Лены. Солнечные блики скакали по зелено-серым волнам, упругий теплый ветер раздувал одежды. Обходя вытесненные майским ледоходом на берег останки гигантских льдин, они ступали по скользкому ковру из жирных одуванчиков. Выплавив из льдин все «лишнее», солнце превратило глыбы в дворцы: тончайший хрустальный пол, хрустальный свод, а между ними миллион тончайших хрустальных колонок. Фалько держал на плече черенок лопаты и посвистывыл, новенькие резиновые сапоги повизгивали. Было так хорошо и радостно, что он уверился, будто это естественное, без йоги и понтов, каждодневное человеческое состояние. Иногда Сергей одним ударом черенка перешибал все до одной колонки, и в мгновение ледяной дворец рассыпался — с бокальным, жалобным перезвоном. Словно никогда дворца и не было... Точно так же хрупка жизнь. И тяжела своей физиологией и материальностью быта и смерти. * * * ...В тысячный уже, наверно, раз посмотрел Фалько на обтянутое истончившейся мертвой кожей упокоенное Светино лицо и почувствовал, что его сердце стало вдруг большим-пребольшим. А в голове зашумела кровь. Выскочил на кухню, чтобы залпом осушить очередной стакан вина. — Может, лучше валерьянки? — осторожно спросил неизвестно как оказавшийся за спиной Санька. — Нет уж, сам валерьянку пей, — не слишком любезно буркнул Фалько, затем примирительно добавил: — Нервы все. Ночь бессонная. Ведь и в прошлую всего часа три спал. — Да и я не больше. Чувствовал смерть Светину. Несколько раз набирал тебя, номер все время занят был. — С Юлей болтал, — коротко ответил Фалько. — Так и подумал. И у нее занято было... Слушай, может, куснем чего? — Не могу, кусок в горло не лезет. — Фалько немного удивлялся людям, которые в подобной ситуации не теряли аппетита. — А ты — рубай, по времени уже и завтракать можно. Я с тобой посижу, только в зал загляну. Псалтырь читал Олег, так и не сменивший повседневных спортивных штанов. Наверно, и спал в них... Ай, какая, если разобраться, разница, махнул рукой Фалько! Может, у него и брюк-то приличных нету. Санька, которому предстояло садиться за руль, налег на макароны, Фалько выпил еще вина. Жизнь легче не показалась, врет русская классика, но грудь как-то отпустило. Было уже шесть. — Может, начнем уже? — Закрыто же еще все. — А мы объезд с круглосуточного магазина начнем, продуктами на поминки затоваримся. Потом в церковь: что, если батюшка с самого утра на работе окажется? Санька пожал плечами: — Поехали. «Не забыть бы про рис и изюм для кутьи, — думал по дороге Фалько. — И сколько брать водки? С одной стороны, если найдет народу, нужно чтобы обязательно хватило. Ведь тремя стопками сейчас отнюдь не все ограничиваются. С другой стороны, если много останется — Олег уйдет в запой до тех пор, пока не перепьет всю... Бутылка о двух концах, так сказать. Для женщин вино нужно... Для салатов майонез, горошек... А ведь закупка продуктов — самое простое из того, что предстоит сделать!» — вздохнул Фалько. Эти похороны кровника были для него первыми, — если иметь в виду те, в организации которых пришлось принимать активное участие. До Светы Сергей вообще хоронил только дедушку и бабушку по отцовской линии. Точнее сказать, просто участвовал в траурной церемонии. Хлопоты, ответственность за это специфичное дело брали на себя другие. Дальние родственники, которые могли бы и не напрягаться. От похорон отца Фалько увильнул. С его стороны было это, мягко говоря, не совсем правильно. И лишь по прошествии двадцати с лишним лет Фалько осознал это. * * * Он и мать обосновались уже в Колодищах. (Это после Якутии с отчимом Родионом Петровичем, Казахстана — с отчимом Анатолием Фатеевичем, после жизни в Иссык-Кульской области.) Фалько поступил в университет и стал таким важным-преважным. Журналист, не абы что! Отец, отсидев два года в лечебно-трудовом профилактории (ладно хоть не санаториями эти колонии назывались), вернулся в Борисов и лихорадочно наверстывал упущенное. Было за что. После смерти родителей по завещанию досталась ему довольно крупная сумма, что-то около пяти тысяч рублей. Даже если бы каждый день выпивал две бутылки сухого болгарского вина по два сорок, то хватило б на две тысячи восемьдесят два дня. Или на шесть лет. Ну, пусть бы год из этой веселой череды проел, несколько месяцев потратил на одежку. Все равно — коммунизм. Но... где там Маркс, почему не все предусмотрел? Прожил попса лето, наслаждаясь бормотухой, ненапряжным бытием и образцовым социалистическим порядком родной страны в родном городе. На носу осень, зима... Холода, словом, которые были чреваты хлопотами по топке печек. Пепел, мусор — фи, какая гадость! А как же созерцание?.. Непорядок! И вот Олег Михайлович (что интересно, и первого мужа мамы Сергея, и единственного Светиного звали одинаково. И здесь без некой чертовщинки не обошлось!) решил сойтись с каким-нибудь бабцом. В первую очередь, конечно, не плотски. Духовно, для хозяйственных, так сказать, нужд. На отопительный сезон. И связался с соседкой Фенькой. Бабой та была глупой, хитрой и корыстной одновременно. На улице Пролетарской появилась еще в пятидесятых — из деревни, аграрных то есть краев. Восемнадцатилетней девахой: кровь с молоком и мясо со сметаной. И вышла замуж за одноногого шестидесятилетнего еврея-сапожника. Возможно, по большой любви — всяко бывает. Однако не исключено, из-за денег, ведь Фельдман был единственным в городе обладателем частного ремесленнического патента, выданного ему как личности документально героической. То есть участнику и инвалиду войны. Пока Фельдман не умер, Фенька успела родить сына и прочно утвердиться в его халупке. (Разговоры о несметных богатствах сапожника-индивидуала базировались на якобы скупаемом им зубопротезном золоте.) С тех пор сменилось у нее еще пять или шесть мужей, но лиц славянской национальности, сплошь пропойц или тюремщиков, которые, умирая или возвращаясь в тюрьму, кроме лишнего доказательства женской гипотезы, что все мужики козлы, не оставляли ей уже ничего. Так как кроме Эдьки Фельдмана у нее от пропойц родилось еще двое хлопчиков, то Фенька частенько задумывалась о необходимости расширения жизненного пространства и поглядывала на дом Фалько. Як той Хiтлер на глёбус. Поэтому, когда Олег Михайлович обеспокоился перспективой грядущих холодов, Фенька принялась его охмурять. А много ли не избалованному женским вниманием алкоголику нужно? Одна никелезубая улыбка да вовремя поднесенная поутру флакуша огуречного лосьона, и его сердце, а также больную уже печенку можно было брать голыми руками. (Как бы можно! Ведь Олег Михайлович был не так прост, достаточно себе на уме.) Словом, они сошлись, лед и пламень, активная корысть и ленивая винная плесень, то есть «мамочка» Фенечка и папа Олег. В конце сентября папочка переехал к Феньке. По опыту борисовская Клеопатра знала, что мужики народ ненадежный. В любую минуту могут либо в тюрьму свинтить, либо ласты склеить. В отличие от жилого фонда, в котором иногда беззаботно и безнадзорно проживают. А посему, хочешь похмелиться — изволь, гад вилючий, обещать насчет загса. «Да у меня и пиджака-то нету», — увиливал Фалько-старший. «Ну ладно, в ноябре пойдем, когда уже холодно станет. Пальто ведь у тебя ничего еще, не сильно блестит», — мягко, чтобы не сломать невзначай, но упорно гнула свою линию Фенька. Фалько-старший продержался и ноябрь, и декабрь. Продержался бы на халяве, не утруждаясь топкой печек, и до весны. Но Фенька придумала хитрость — выгнала Олега Михайловича в канун крещенских морозов. А чтобы тот промерз надежно — перебила в его доме все окна. Когда, мол, до костей проберет — назад запросится. А я только через загс пущу. Однако Олег Михайлович не сдался. Стекла, понятно, вставлять не стал: ведь очень сложно все это. В магазин какой-то специализированный ехать, на стеклорез тратиться. Проще подселиться к другу. Тоже, конечно, алкоголику. Но зато живущему в квартире с централизованным отоплением. Разумеется, что друг принял Олега Михайловича с нескрываемой радостью, ведь тот еще при деньгах был. И стали они в тепле пить-попивать да над Фенькиной глупостью посмеиваться. Между тем дом, конечно, пропадал: на полу лежал снег, какие-то бомжи изрядно его протуалетили. Но когда в Борисов пришла весна и каштаны на проспекте Революции зацвели россыпями восковых колокольчиков, Олег Михайлович вернулся домой и взял на постой рукастого мужичка. Чтобы тот окна вставил, дерьмо с пола убрал. Тоже, естественно, не пропагандиста общества «Трезвость». С нормальными-то ему как-то скучно было. Мещане, мол, подкаблучники. Мужик навел в хате должный порядок, посадил в огороде какие-то овощи и даже цветы в палисаднике. Словом, создал для Олега Михайловича образцовые бытовые условия. Чем не жизнь? Ведь и деньги еще оставались, и в окна не дуло, и лето только-только забрезжило. Но не дремала мстительная Фенька. Не могла забыть она Фалько-старшему, что тот опозорил честное ее имя: жить с ней жил, а замуж не взял! Между тем времена в стране для гультаев наступили самые суровые. Ведь у нас всегда так: время плевать в потолки и время белить их. Каждый идол определяет свое время. Вот почему мы живем хуже американцев? Да потому что вкалывать, как они, не умеем! Сказал главный человек КПСС Андропов, искренне так считавший. (В отличие, скажем, от нашего современника А.П. Паршева, автора исследования «Почему Россия не Америка», все очень ловко свалившего на гадость российского климата, словно человек не божье создание, а какая-то, извините-с, георгина. Мол, тепло цветочку — расцветает он; холодно — пестики-то, на фиг, все и отваливаются). Первыми ласточками наведения строгого, истинно американского порядка стали облавы на прогуливающих лекции студентов. Во время дневных сеансов кинотеатры оцеплялись конной милицией, блокировались все входы и выходы. «Первый закон Ома? — орал схвативший за шкирку какого-нибудь очкарика дюжий старшина. — Отвечай, не то влепим червонец без права на переписку». — «Чем больше спишь — тем больше дома», — отвечал дрожавший от страха студент. «Гм, правильно, есть еще в башке что-то. Ладно, дуй отсюда, пока цел. Типченко, тащи следующего!» Но особо жесткую расправу Андропов подготовил для тунеядцев. Если гражданин не работал более четырех месяцев подряд без уважительной причины, тому грозил тюремный срок. Стараниями Феньки Олег Михайлович и угодил в тюрьму. Все правильно, если бы попса не тунеядствовал, а работал на благо общества, то тогда бы СССР точно перегнал Штаты. По количеству прогулов и нарушений трудовой дисциплины. Фалько-старший не отбыл и половины годового срока. Ведь у него было подорванное спиртосодержащими товарами народного хозяйства здоровье. В октябре сел, а 22 декабря (опять это число, ладно, хоть не в августе!) его не стало. Мать и сын Фалько отказались забирать тело. В день смерти Сергей посмел сходить в кино, на совершенно дурацкую комедию «Фантоцци против всех». А чтобы обмануть совесть, попытался к похоронам примазаться. Узнав, что отец находится в морге судебной медицины и увозить оттуда на кладбище планируется на двенадцать дня, к назначенному сроку поехал в больницу на Кижеватова. «Сколько ему было-то?» — спросил санитар в заляпанном сукровицей халате, закуривая дешевую сигарету. «Сорок восемь». — «Хм, молодой еще. Прощаться будешь?» Но Сергей опять смалодушничал: «На кладбище попрощаюсь», — промямлил он. Санитар пожал плечами и скрылся за оцинкованной дверью. К моргу подкатила тюремная машина. Это был грузовичок с фургоном, в котором привезли простой, не обитый материей гроб и могильную тумбочку с номером на жестяной пластинке. Для сопровождения Олега Михайловича в последний путь под надзором двух солдат с автоматами и черной настороженной овчарки прибыло двое ухмылявшихся неизвестно чему, отнюдь не скорбящих зеков в черных хэбэшных спецовках и матерчатых ушанках. Еще один солдат сидел в кабине за водителя. В качестве командира похоронной команды был молоденький лейтенант с красивым бледным лицом. Ровесник Сергея. «Сын?» — пристально глядя ему в глаза, спросил лейтенант. Фалько виновато кивнул и сунул приготовленный пакет с одеждой: купленный в комиссионке за девятнадцать рублей сильно поношенный костюм, белье, носки, свою нелюбимую, пару раз надеванную сорочку, какие-то дурацкие кожаные тапочки. «А почему не забрал отца?» — «Да мы и не жили с ним. Родители давно в разводе». — «Знаю, Фалько в моем отряде был. Алкаш. Но все равно — родной ведь, — и мальчишка-лейтенант вздохнул тяжело, словно нес на себе все наше «зло окаянное». — А одежду назад забери. Забили уже крышку». — «Так что, он теперь голым в гробу останется?» — «Да какая разница, — опустошенно ответил лейтенант. — Белье, впрочем, можешь оставить. Заключенным за работу отдам». — «На кладбище с вами можно?» — «А куда тебя посажу? В кабине места нет, в фургон посторонним нельзя». — «Хорошо, я тогда следом на такси поеду». — «Не положено! — по-военному категорично отрезал лейтенант. — Кроме нас, никто больше в церемонии участвовать не должен. — И добавил отстранено: — Раньше нужно было думать». Зеки задвинули в кузов желтеющий свежими сосновыми досками гроб, и грузовичок, оставив растерянного Сергея на морозе у морга, уехал. Долго так простоял, без единой мысли в голове, но с ощущением тяжести и собственной вины на душе. Пока не замерз. Раздраженно бросил пакет с костюмом в урну и отправился домой. Весь вечер перебирал в памяти эпизоды общения с отцом, но так и не вспомнил ни одного, который наполнил бы теплом и благодарностью. Ну не было таких, не было. Олег Михайлович безобразно относился к матери, пропивал все до копейки в доме деньги. Ну какое еще могло быть к нему отношение? Это что, извините, отец? Поэтому мать и сын Фалько даже не отметили его девять дней. Только сорок. И еще семнадцать лет не были у него на могиле. Тем не менее на участке спецзахоронений Северного кладбища тумбочка с табличкой сохранилась. Весь участок зарос лесом, соседние могилы обезличились. А на отцовской каким-то чудом выстояла. Словно была уверена, что понадобится. Сгнила совсем и держалась, что называется, на честном слове. Сергей вырубил вокруг могилы деревья и заказал наконец-таки памятник. Стал каждый год на Радуницу заезжать к бедовому Михалычу, посадил цветы... Все, вроде бы исправил сын ошибку. Однако там, наверху, его пренебрежение к сыновним обязанностям все равно припомнили. Наверно, по инерции. Еще через несколько лет после налаживания отношений Сергея с покойным отцом. Летом 2001 года он полетел с дочкой на Кипр, остров скучный и необычайно жаркий. Интерес к Кипру был у него инициирован единственно тем, что представлялась возможность безвизовой поездки в Израиль. Киприоты — народ, который усиленно прикидывается англичанами. Даже дорожное движение там, как и в Англии, шиворот-навыворот, рулевое с правой стороны. Но лукавство-то киприотское восточное куда спрячешь? Никакими файф-о-клоками не прикрыть. Взять хотя бы утверждение всех туристических справочников, будто средняя температура воздуха на острове в июле не превышает двадцати шести градусов... Ага, двадцати шести... Сергей как-то оставил на балконе пластиковые сланцы, а вечером обнаружил, что от кипрских «двадцати шести» те расплавились! Узнать истинную температуру воздуха на Кипре невозможно. Это государственная тайна. На этом азиатском острове нет ни одного установленного в публичном месте термометра! Киприоты очень любят новых русских за то, что они сделали остров огромной прачечной по отмыванию уведенных ими из российской экономики капиталов. Не меньше любят, впрочем, и «старых» русских, позволяющих считать себя туристами второго сорта. Их обожают отправлять в паломнические туры в Израиль. Сомнительные с той точки зрения, что отнюдь не каждый паломник получал возможность ступить на Святую Землю. Ведь добрую часть из них израильские пограничники просто не пропускали на берег по поводам, о наличии которых русских туристов сознательно не предупреждали. Например, не пускали одиноких девушек. А кто мог поручиться, что они тут же, прямо на причале, не займутся проституцией? Не пускали одиноких мужчин. А что, если уголовники? Не пускали семьи в полном составе. Где гарантия, что вся семейка не решила остаться в Израиле в качестве нелегальных иммигрантов? Разумеется, это было их право: пускать или не пускать. Но израильская пограничная служба была обязана официально поставить в известность кипрские туристические компании о повышенных к русским требованиям. Кипрские туроператоры, в свою очередь, должны были довести эту информацию до туристов. Разумеется, русские бы тогда в этот тур не поехали. Все. Зачем рисковать? Но тогда пострадал бы бизнес туристических кипрских и израильских компаний. На одних западниках этот круиз вряд ли был бы рентабелен. Поэтому: милости просим, Ваня, записывайся. Ты, правда, варвар и отношение к тебе будет соответствующее, но доллары-то у тебя настоящие! Сергея с дочкой по всем признакам должны были пустить. Ведь его развод с Жанной оформленным еще не был, в списках группы ее не значилось. Таким образом, в глазах израильских пограничников вариант нелегальной семейной эмиграции для отца с дочерью был маловероятен. Тем не менее на берег Фалько не пустили. Без какой бы то ни было мотивировки! Объявили об отказе и молча вернули паспорта. Сергей, конечно, рвал, метал... На судне таких осталось пятнадцать человек, все эсэнгэшные. Англичан, французов и даже немцев пустили всех до одного. «Непущенцы» купались в бассейне и пили холодное пиво, со злости фотографировали стоящую на рейде подводную лодку. До земли обетованной было всего с десяток метров, но она по-прежнему оставалась для них такой же далекой, какой была в Москве, Екатеринбурге или Минске... Между тем Хайфа притягивала как магнитом. Гибрид Владивостока и какого-нибудь Сиэтла, город наторканных в холмы ультрасовременных небоскребов и живописных, выстроившихся на узкой прибрежной полосе вилл. А еще Хайфа напоминала Сергею Ташкент. Своим довлеющим над всем и вся ядовитым, сумасшедшим солнцем... Море за бортом казалось масляно-жирным. В пронзительно синей неподвижной толще колыхались огромные медузы и нагло скользили толстые рыбины. Укрывшись от палящих лучей под хлопающим незакрепленными краями тентом, Сергей с двумя товарищами по несчастью затеяли игру в карты. Познакомились. «Непущенца» по левую руку звали Олегом Михайловичем. Как и отца. По правую — Юрием Григорьевичем. Был тот из Дзержинска Горьковской области и жил, как Сергею удалось вспомнить, на той же, что и Марина Бычкова, улице... Марина, Марина... С этой девушкой у него был роман. Фалько немножко, как говорится, поматросил ее и бросил. Дело, впрочем, давнее. Но не забылась вот, обида Маринина, не стерлась. Сразу он ситуацию эту, конечно, не просчитал. Подумаешь, Олег Михайлович, подумаешь, мужик из родного города писателя Лимонова. Однако обстоятельства, которые свели их вместе на одной точке верхней палубы пассажирского лайнера «Сирена», явно предполагали то, что будут осмыслены. Шутка ли, приехать на Святую Землю и возвратиться восвояси, даже не ступив на нее. ...................................................... 1 2 3 Комик-детективы |
