Игорь ЦАРЕВ

ПУБЛИКАЦИИ 2003-07 гг.

Искры звездные, паровозные

Когда микросхемы были большие, а я у маменьки маленький,

мы жили на станции у границы — провинция, губы бантиком!

Там искры звездные, паровозные сыпались в снег под валенки,

и мне казалось, что гул вокзала — это и есть романтика...

Тогда и упал уголек под сердце крупицей перца. И вот — каюк! —

то жжет и тлеет, досады злее, то вспыхивает шутихою...

Его умасливал я дорогой, глушил стихами и водкою.

А тело тайком от души хотело укрыться под крышей тихою.

От Енисея — до «Елисея» Расея стократно пройдена.

Но став на тысячи верст богаче, я счастье лишь на краю настиг.

Из всех сокровищ в душе лелея два слова — «Любовь» и «Родина»,

камин растапливаю на даче подшивкою старой «Юности»...

Я стал счастливо-несуетливым. Пусть звезды вершат кружение,

стараюсь гордо сквозь век стервозный себя разворотом плеч нести.

И, чуя складками битой шкуры привычное с детства жжение,

в сугробы искоркой паровозной лечу я под ноги вечности.

Выпьем, братцы, за Рубцова!

У матросов нет вопросов. Я, наверно, не матрос...

Почему мы смотрим косо на того, кто в небо врос?

Печка в плитке изразцовой затмевает дымом свет.

Выпьем, братцы, за Рубцова — настоящий был поэт!

Был бы бездарью — и ладно. Их, родимых, пруд пруди.

Угораздило ж с талантом жить, как с лампою в груди —

Жгла она зимой и летом, так, что Господи спаси! —

А без этого поэтов не случалось на Руси.

Сколько пользы в папиросе? Много ль счастья от ума?

Поматросил жизнь и бросил. Или бросила сама?

Пусть он жил не образцово, кто безгрешен, покажись!

Выпьем, братцы, за Рубцова, неприкаянную жизнь.

Злое слово бьет навылет, давит пальцы сапогом.

Эй, бубновые, не вы ли улюлюкали вдогон?

До сих пор не зарубцован след тернового венца.

Выпьем, братцы, за Рубцова поминального винца...

Тяжесть в области затылка, да свеча за упокой.

Непочатая бутылка, как кутенок под рукой.

Старый пес изводит лаем. Хмарь и копоть на душе.

Я бы выпил с Николаем. Жаль, что нет его уже.

КОКТЕБЕЛЬ

* * *

Офонарели города

От крымской ночи.

В ее рассоле Кара-Даг

Подошву мочит.

Душа готова пасть ничком,

Но вещий камень

Гостей встречает шашлычком,

А не стихами.

Лукавым временем прибой

Переполошен.

В него когда-то как в любовь

Входил Волошин.

Теперь здесь новый парапет,

И пристань сбоку,

И след — на узенькой тропе,

Ведущей к Богу.

Высокий склон непроходим

От молочая.

И мы задумчиво сидим

За чашкой чая.

И теплой каплей молока

Напиток белим.

А молоко — как облака

Над Коктебелем.

(Крым)

* * *

Друзья пришлют под Новый год

Привет с Тавриды.

И будет радоваться кот

Куску ставриды.

А нам достанется мускат

Воспоминаний —

Полоска теплого песка,

И свет над нами.

...Ты помнишь, как туда-сюда

Сновал вдоль бухты

Буксир, который все суда

Прозвали «Ух, ты!»?

Он, громыхая как кимвал,

Кивал трубою,

Как будто волны рифмовал

Между собою.

Итожа день, сходил с горы

Закат лиловый.

И тоже плыл куда-то Крым

Быкоголовый...

Пусть память крутит колесо,

Грустить тебе ли,

Что жизнь навязчива, как сон

О Коктебеле.

(Москва)

Чистые пруды, трамвай №3

Путь-дорожка казенная,

Январем занесенная.

Допотопный трамвай колесит у Покровских ворот.

И со мною в вагончике

Покупает талончики —

Кто от Сима, но чаще от Хама — столичный народ.

На окошке протаяны

Иероглифы тайные.

Кто сумеет прочесть их — навек прослывет мудрецом.

Я простужен, и кажется,

Что ледовая кашица

Пробивая стекло, холодком обжигает лицо.

Мимо кухонь и спаленок,

Мимо бункера Сталина,

Закоулков истории, на перепутьи ветров

По бульвару, как по миру,

Мой трамвай с третьим номером

Ищет к храму дорогу, и вновь попадает к метро.

Там старушки на паперти —

Словно крошки на скатерти.

Их смахнуть со стола — для зимы не составит труда.

Дай им, Боже, везения

Вновь увидеть весеннее

Воскресение ивовых листьев на Чистых прудах.