1 2 3 4 5 6 7 8 И на старушку бывает прорушка? А если старушка живет на опушке В ветхой избушке у города Кушки? А в огороде у этой старушки Смотрят на юг дальнобойные пушки? Сушит старушка на пушках подушки, С сушками чай пьет из треснувшей кружки, Плюшки печет, пироги и ватрушки, Месит в кадушке ботвинью для хрюшки, Кошке сметану дает в черепушке, Варит галушки для мышки-норушки, Для ребятишек готовит игрушки: Рюшки, хлопушки, горшки, погремушки... Если ж в лесу кукованье кукушки, Иль всполошились лесные зверушки — Ушки старушки тогда на макушке, Сразу на помощь спешат к ней подружки, Мигом они расчехляют все пушки... Я за врагов не поставлю полушки — Знаю: они не дойдут до опушки, Подрастеряют в пути свои тушки. ...Тихо, спокойно у города Кушки. Летучий Голландец Море, ночь и шквала вой. У штурвала — рулевой. Пальцы, вросшие в штурвал, Не сорвет девятый вал. Зря беснуется компас — Не обманет стрелка нас. Ни к чему ей зря дрожать, Коль команда «Так держать!» Рулевой не повернет, Посмотрев на небосвод: Звезды могут обмануть, Указать неверный путь. Говорил про их обман Корабельный капитан. Пусть не выйдет он на ют — Бродит в сумраке кают, — Интуиция его Не упустит ничего. Знает все он наперед, Прямо к цели приведет. Парус прочно ветром полн, Руль — один прямой меж волн. Пусть волне наперерез Скачет молния с небес, Облака ведут кадриль — Волны ровно режет киль. Ветер вертится вокруг, Чтоб штурвал рвануть из рук. Рулевой зубов оскал Белоснежно расплескал, Будто водорослям рад, Что повдоль бортов висят. ...Мачты покрывает гниль, Червячком источен киль... Паруса висят лапшой, Капитан — дурак большой. За кормой извилист след, У руля стоит скелет. Парус сорван — ничего, Обойдемся без него. Все равно, куда нам плыть, Лишь бы в плавании быть. На борту, в конце концов, Лишь команда мертвецов. Мой скелет на собственной могиле Что-то беспокойно колдовал. Повинуясь чернокнижной силе, Из могилы труп мой восставал. А потом, когда отговорили Света сполохи на склоне дня, Двое, сговорившись, притащили, На могилу бросили меня. Вопрошали долго и печально, Мертвым взглядом душу леденя: "Ты зачем судьбу нам измочалил?" Что ответить мог на это я? — Все произошло совсем случайно, Потому сдержите долгий стон: В ваших муках смертного отчаянья Виноват не я, а эмбрион. Что лежит мой труп в холодной почве, А не в урне в стену заточен, Что скелет мой чем-то озабочен, Виноват, конечно, тоже он. И себя я спрашиваю ночью: Человек я, тряпка, или бог? ...Притащили эмбриона... впрочем, Он ведь говорить еще не мог. * * * Мы в родной монастырь с иноземным уставом приперли, Нам чужие святыни казались намного милей. Поснимали иконы и фрески настенные стерли, Перед ликами новыми всласть расточали елей. Только стены стоят, хоть сравнять их старались с землею, Старым колоколам поприделали новый язык... Но неладно вокруг: что-то вдруг в дымоходе завоет, Сквозь побелку густую проглянет порой строгий лик. Половицы трещат и за ноги нещадно хватают, Звуки в воздухе вязнут и крик не доходит ушей. В дальних темных углах собираются хищные стаи Василисков, вампиров, вервольфов, валькирий и вшей. Как вернуть миру — мир, возродить первозданный порядок И достигнуть того, к чему шли мы, веков испокон? Но немеет душа: что б ни делали мы, с нами рядом Лишь кривые улыбки угрюмых ненаших икон. Мы сорвали со стен и сожгли эти чуждые доски, Даже дым от костра не пустили подняться под кров, В дальних темных углах повылавливали отголоски Непонятных молитв, исковерканных верою слов. Вот теперь заживем!.. Нам ни рая, ни ада не надо, Лишь была бы вокруг сердцу милая вольная ширь!.. Только стены гнетут и печальна случайная радость, Ну а как же еще? Монастырь — он и есть монастырь. * * * На одном из зарубежных аукционов продан за 300000 долларов пистолет Гитлера. Его поместили в музей на яхте у берегов США. (Из газет) Вот продается пистолет На лондонском аукционе. Дороже здесь вещицы нет, За что же он так удостоен? Отполирован перламутр Шкатулки с готикою литер, Где до последнего из утр Держал его когда-то Гитлер. Пока народы воевал, Не вспоминал, не волновался, А пистолет спокойно ждал И часа своего дождался: Из потных выскользая рук, Плыл по виску от уха к брови. Как мелко тряс его испуг! Он никогда не видел крови. Ствол холодеющий в пыли, В обойме золотятся пули… Кого, когда и где спасли Позолоченные пилюли? Движеньем пальца одного Мозгам подарена свобода… Умней не сделал ничего, Но раньше б — на четыре года… Его последыши салон- Музей на яхточке открыли. Вы говорите, с вами он? Уж лучше, чтобы вы с ним были. Вы поместите экспонат На самом-самом видном месте, Смотрите много лет подряд И прежде, чем… еще раз взвесьте: Почти что цел боезапас, Дымок над дулом не курится… Он нужен был всего лишь раз И может снова пригодиться. * * * Не насмешками, не угрозами, Не снежком и не злым смешком — Путь его был усыпан розами, А идти пришлось босиком. И, с судьбой никогда не спорящий, Он спокойно пошел вперед, Только вот почему морщился Небу чуть приоткрытый рот. Да, конечно, спокойней было бы Выступать позади толпы — Пусть немного побольше пыли, но Не язвили бы так шипы. Лепестки же ласкали бархатно, Выпуская из пор нектар. Под стопой розы тихо ахали, Открывая данайский дар. Хоть глаза улыбались ясные, Ноги — у концевых столпов — То ли от лепестков стали красные, То ли, что верней, от шипов. 1 2 3 4 5 6 7 8 | 
