ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

ТОЧКА РАЗЛОМА


 

ПРОЗА

 

ПРИЗЕРЫ

2-е место

Евгений ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ

Злокозненная ловушка параллельного мира

 

У ведьмы Капронихи взорвался самогонный аппарат. И пока старуха боролась с пожаром в чулане среди барабашей и пауков, её внук Тормоз счёл для себя понятнее сбежать на улицу. Где провёл остаток ночи, ковыряя в носу и пугая бродячих животных.

Рассветное время он любил. Не из-за тепла — в декабре во вьетнамках на босу ногу даже в полдень не упаришься, — а по причине нарастающей зрительной видимости. Потому как питательные вещества на помойках уже заметны глазу, а драться из-за раннего часа ещё не с кем, кроме жадных на витамины ветеранов труда.

Сегодня на первый случай он имел много хлеба, а на второй — пропитавшиеся супом колбасные очистки, апельсиновую кожуру и ещё живого голубя. Употреблять птицу он не стал, а привязал пока суровой ниткой за лапку, чтобы та подышала воздухом до обеда. Кроме всего, случилась в мусорном бачке подле посудохозяйственного магазина шоколадная конфета. В которую было трудно поверить, поскольку она оказалась первой в жизни Тормоза и чудилась ему злокозненной ловушкой параллельного мира. Всё же, преодолев ужас, он быстро сунул конфету в карман и, не оглядываясь, убежал. А потом долго, до самых утренних троллейбусов, носился по улицам, ломая тонкий девический ледок на лужах и повизгивая от избытка чувств. Он призывно тарабанил растопыренными пальцами в окна девятиэтажек, показывал заспанным гражданам радостную находку, пускал носом пузыри, придумывал новые слова и рассказывал свою жизнь.

Как всякий человек, которого привыкли обижать, Тормоз отличался практическим умом и теперь собирался поделить сласть между двумя своими невестами Катькой и Машенькой, ученицами 9-го класса. Он любил девочек за то, что при каждой встрече они подолгу страстно пускали ему дым в лицо и смеялись, и позволяли докуривать свои папиросы... А иногда ходили в подвал и давали трогать себя под одеждой, после чего били, били, били его в темноте молодыми своими красивыми ногами, и Тормозу становилось хорошо и безумно. До такой степени, что он дрожал, слабел всеми внутренними членами и терял сознание.

Невесты скоро должны были идти в школу. Они обе жили в одном подъезде, и Тормоз терпеливо ждал их на скамейке возле дома, когда навстречу появился участковый — лейтенант Скрыбочкин, старавшийся держаться под углом к горизонту градусов хотя бы в сорок. Участкового сопровождал добровольный дружинник Григорий Шмоналов. Блюстители с вечера вели борьбу с холодом на городских улицах, пока у Шмоналова не закончились деньги, и теперь оба собирались разойтись пыо домам.

При виде Скрыбочкина Тормоз вскочил со скамейки. И принялся выворачивать карманы, рисуя ногами почтительные знаки на асфальте.

— А-а-а, слабоумный, — устало сказал участковый. — Ну-у-у, как она, жистъ?

— Або-бо!.. Абибо-во! — радостно закивал Тормоз и, достав из штанины начавшую подтаивать конфету, замотал ею перед носом у Скрыбочкина..— Ас-са-атри... Фохвета, бляха!

— Вишь, брат, тока придурки теперя нас и уважают, — печально заморгал лейтенант своему спутнику. — Больше нихто. Обидно, да?

— А энто шо у него в руке? — удивился в ответ Шмоналов, всегда голодный из-за недавно наложенных на него неимоверных алиментов. — Закусь, нет?

— Счас поглядим, — Скрыбочкин властно оперся рукой о скамейку и поманил Тормоза головой:

— Давай-ка, предъяви кондитерску изделию.

— А ние-е-ет, — замотал Тормоз всем телом, но покорно шагнул поближе. — М-мой-т-гох-хета, бляха!

— Ах ты ж! Значит, не подчиняться офицеру? — участковый возмущённо выкатил глазные яблоки и, протянув руку, забрал конфету у оборванца. — Конфискую твою вещь как незаконное изделие. Иди, пока самого у тюрягу не засадил!

— Чи, может, там у него бомба замаскироватая. А он поглядеть мешает, сволочонок,— расстроился Шмоналов.

У него болел желудок. Недавно Шмоналов поспорил со Скрыбочкиным на ящик водки, что за один присест съест его списанные ботинки вместе со шнурками. И съел, конечно, чтобы выиграть. В ту же ночь его доставили в больницу и еле спасли от нечеловеческого отравления алкоголем. С тех пор он страдал желудком... Участковый, хоть и держал сердце за то, что из всего ящика ему досталось лишь полторы бутылки, но все же сочувствовал товарищу.

— Подавись, — он отдал конфету Шмоналову и пошел дальше.

Тормоз стоял с вывороченной вниз челюстью и молча смотрел вслед удалявшимся. Откуда им было знать, что с этой минуты мир для него утратил внутренний рисунок...

Тормозу было двадцать восемь лет, и он отродясь не представлял о конфетах, а теперь его обманули. Он стоял, стараясь отыскать смысл самого себя, и ничего не находил.

И тогда он пошёл по городу.

Он шёл, и слезы его, собирая пыль ветра, делали на асфальте пятна. И огромный язык его, никогда не помещавшийся во рту, мешал смотреть вперёд и пугал редких прохожих.

Он лихорадочно думал о себе и своей жизни. И пытался представить собственное неясное место посреди несовершенного мира, где есть голод и несправедливость, и где гораздо легче отсутствовать, чем присутствовать — всё равно ведь: если его, Тормоза, здесь не будет, то Катька и Машенъка спрячутся в подвале с кем-нибудь другим, чтобы есть мороженое и делать всякое-разное, чему Тормоз не знает названия, а по телевизору станут вручать новые награды чужим людям и стрелять друг в друга ракетами, бляха, чтобы говорить «народ» и кричать «ура!» вместо того, чтобы по-честному надувать гондоны, большие, белые, в какие они с Внтьком Парахиным наливали, почитай, по ведру холодной воды из-под крана и бросали в новогоднюю ночь с балкона кому-нибудь на голову, а Скрыбочкин гонялся за ними с пистолетной кобурой, в которой прятал малосольный огурец, ничего же ему не сделаешь, такая ряха здоровенная, но это ещё не значит, что ему теперь всё дозволено, даже конфеты у чужих людей пожирать, подумаешь, ну и что из того, что недавно на митинге куском забора демократов разгонял, и теперь считает, что всё можно, хотя, конечно, вот так живот ему разрезать и понемногу кишки оттуда доставать, чтоб он видел, когда ты употребляешь их в пищу, потому что не только ему всё можно, а ещё лучше печёночку-то свежую, а из мочевого пузыря справить шарик со свистулькой, какую дед (на телеге раньше ездил) за металлолом обменивал, пока ему для грабежа пацаны «лимонку» за шиворот не бросили, чтобы не жил, и тогда, может, мир имел смысл, которого не становилось больше, чем никогда не было, а лишь пропадали продукты питания, и Вселенная раскачивалась вокруг своей темноты, только чтобы не упасть до времени в разные стороны, и глупая случайность её устройства постепенно становилась окончательной, и никакая милиция не была способна этому помешать, потому что на самом деле всем всё можно, и вопрос, присутствовать или отсутствовать в окружающем мире, человек не умеет решить самостоятельно, хотя и пытается, но от этого только беда, только зряшное членовредительство, в конечном счёте за человека всегда решают другие, а, значит, никому больше не надо ничего бояться, и всем всё можно, всем всё можно, всем всё можно... Так, размышляя, ходил он по городу до самого вечера, плача и смеясь, обрывая клочья волос, крича последние слова сквозь пену окружающей атмосферы, и от него шарахались трамваи.

А потом вдруг непоправимое спокойствие опустилось на него.

Тормоз вернулся домой, где, кроме Капронихи, давно никого не существовало. Потому как его мать, по словам Витъка Парахина, была Секретным Космонавтом и не могла до времени объявить своё имя, а отец пятнадцатый год трудился на ударной стройке за изнасилование и оттуда не писал...

Старая ведьма спала с чёрным лицом, сидя на стуле. Тормоз опасался, что она станет мешать. Поэтому тихо взял её за горло и принялся душить. Видимо, Капрониха даже не успела проснуться: лишь дёрнулась два раза, стряхнув со щёк похожие на траурных бабочек хлопья сажи — и, обмочившись, возвратилась в тишину. Тормоз засмеялся счастливым смехом. Затем побродил по комнате; полистал телефонный справочник; собрал всё, что счёл необходимым, в большую хозяйственную сумку и, надев потёртый пиджак, вышел за дверь.

Он шагал по улице обеими ногами, обутыми в резиновые вьетнамки, и, широко улыбаясь, говорил встречным девушкам:

— Гы-ы-ы! Оби-бятельна-а! Бу-у-и-им! Ы-ыпац-ца-а!

Он пришёл к одиннадцатиэтажному дому, сверил его номер с тем, который был указан в телефонном справочнике и, поднявшись на лифте, позвонил в нужную квартиру.

Дверь открыла молодая женщина с бледными волосами и большими, широко расставленными глазницами:

— Вам кого? — удивилась она и, отступив на шаг, позвала: — Грыша! Это, должно, до тебя прыйшлы!

— Агы-гы-ы-у, — закивал Тормоз, брызгая слюной. — Сиса дедаем бо-бо!

— Ему теперь всё можно, — неслышным голосом прошептала из-за его спины тень старой ведьмы, расплываясь по стене.

Тормоз вынул из хозяйственной сумки большой кухонный нож с давно тупой от рубки курятины режущей кромкой и деловито полоснул женщину под кадыком. Она ничего не успела. Только вытолкнула наружу быстрые струи крови, рухнула на клетчатый коридорный половик и вяло закачала жилистыми ногами, расхристав полы своего короткого шёлкового халата.

— Гы-а-а, — шевельнул горлом убийца. И, взяв её за волосы, в несколько движений отделил ножом голову от бывшего тела.

В это время в коридор выглянул Шмоналов:

— Шо там такое, а? Ш-шо та... — и осёкся, не веря подлому пространству своего зрения.

— Ахфету зъив! — угрожающе двинулся на него Тормоз. — Мая-тох... гогухпета була, бляха, дах ты ше зъив!

— Шо-шо? — пробормотал хозяин квартиры, попятившись. — Н-нед-доп-понял я, шо в-вам т-тута н-надоть г-граж-жданин?

Несколько шагов он отступал перед неясным гостем, пока не упёрся ягодицами в финскую стенку.

— Побучи, фука! — не медля более ни секунды, прошептал Тормоз. И одним движением широкого лезвия распахнул живот своему обидчику. После чего взял выпучившийся наружу кишечник Шмоналова и потянул его по комнате. Мимо стола, над креслом, вокруг телевизора...

— Боже, — удивился хозяин квартиры, — куда ж ты их... — и, противясь изъятию, схватился со своей стороны за похожую на змею красновато-перламутровую ленту, выползавшую из его чрева. — Отдай, говорю, назад!

Оба потянули в разные стороны. Скользкие кишки вырвались из рук Тормоза и ударили Шмоналова по лицу.

— А-а-ахль, — задышал он кровью. Потом взглянул на часы и, встав на четвереньки, заторопился к двери, будто давно опаздывал на работу.

Тормоз догнал его в прихожей.

И привычными уже движениями отрезал вскрикивавшую и не скупившуюся на слёзы голову Шмоналова.

После этого он вздохнул и громко улыбнулся. Огляделся по сторонам и сходил вытереть о занавеску лицо и руки... Помедлил немного... Тут взгляд Тормоза упал на стоявшую в стенке, на стеклянной полочке, хрустальную вазу.

Она была доверху наполнена конфетами.

Тормоз хлопнул себя ладонями по коленям и рассмеялся. Не прекращая смеха, схватил вазу, бросился в коридор, где лежали отрезанные головы, и долго забивал их неживые, как железо, рты «Белочкой» и «Южной звездой». До тех пор, пока не наполнил их до отказа — так, что конфеты торчали между зубов и вываливались наружу. Затем удовлетворенно отёр пот со лба и, взяв бывшего Шмоналова и его жену за волосы, пошёл на улицу.

Вечер заканчивался, и небо теперь казалось совсем близким — только не хватало стремянки, чтобы подняться и почувствовать его теплый мрак, где, наверное, нет ещё перенаселения, и квартиры могут продаваться не только беженцам из горячих точек. Звезды светили наверху, не требуя ничего взамен, и Тормоз, пользуясь возможностью, усваивал энергию Вселенной своим, в сущности, слабым и незащищённым телом...

А потом он ехал домой в троллейбусе, сидя на месте для инвалидов и положив обе головы себе на колени. Люди вокруг старались не приближаться вплотную, чтобы не испачкать одежду кровью. Но была обычная теснота, поэтому нет-нет да и прижимался кто-нибудь плащом или юбкой, неодобрительно ворча и пихаясь локтями по сторонам.

— Откуль конфеты, сынок? — поинтересовалась свисавшая сверху старушка где-то между Ленина и Мира.

— С поминок, — буркнул Тормоз. И, удивившись собственной внятности, отвернулся к окну.

Улицы неторопливо двигались мимо. А он ехал, вздрагивая вместе с сиденьем для детей и инвалидов, и размышлял о необычайной существительности мира. Тихий и усталый человек нового века...

 

3-е место

 

Владимир БОРИСОВ

 

Пустышка

 

Серые сумерки беззвучно заползали через окно в комнату, отчего та сразу же необыкновенно изменилась к лучшему. Стала как-то уютнее, прибраннее и даже как будто увеличилась в размерах.

Засаленные и полинялые обои приобрели ложный шарм натурального шелка, а желтые круги протечек на потолке стерлись и размылись на общем сером фоне — стали практически невидны.

Отто вздохнул и под скрип продавленного дивана попытался перевернуться на левый бок. Колени уперлись в холодный бетон стены, отчего ноги вскорости заныли мерзкой, волнообразной болью. Отчаянно хотелось есть и может быть даже напиться.

В хлам! Вдрызг!

До полного отупения. До рвоты, скудной и желчной по причине пустого желудка. До страшной головной боли на следующее утро, когда кажется, нет мочи, да и желания прожить надвигающийся день и единственное спасение от этой изнуряющей боли, залезть в горячую ванну и вновь и вновь погружаясь в остро пахнущую хлоркой воду принимать минутные облегчения как величайшую милость свыше.

Конечно, можно попытаться опохмелиться, принять еще стакан дешевого вонючего пойла, но Отто знал, что не только запах, но и вид спиртного поутру вновь скрутит его в жестоких позывах к рвоте.

— Господи, но как же все-таки хочется есть!

Он со вздохом поднялся и, прилипая босыми ногами к грязному, истоптанному линолеуму поплелся на кухню.

Обшарпанный холодильник, обклеенный этикетками от пива, урчал в углу глухо и недовольно.

Блестящие светло-коричневые тараканы при его появлении прыснули в разные стороны. Отто даже показалось, что он слышит топот их многочисленных, суставчатых лапок.

— Брысь!— громко прошипел Отто и, распахнув дверку холодильника, брезгливо принюхался к холодному, затхлому запаху.

На фарфоровой тарелке с голубой витиеватой надписью «Общепит», по краю ее, лежал мертвенно-серый кусок ливерной колбасы, продолговатый и мерзкий, необычайно похожий на большой мужской детородный орган.

Отто взял колбасу двумя пальцами и уже было надкусил ее, но вдруг, казалось бы, совершенно неожиданно даже для себя самого вновь бросил эту гнусность на общепитовскую тарелку и, забыв прикрыть дверку холодильника ринулся вон из квартиры.

— Член на блюде, твою мать!

Повторял он в полный голос раз, за разом, спешно поднимаясь по лестнице на следующий этаж, словно колбаса эта ливерная и не колбасой была как таковой, а нечто гораздо более важным и значительным, каким-то катализатором, вокруг которого непременно завертится вся его последующая сущность.

...Обитая красной кожей металлическая дверь распахнулась почти сразу же, как только Отто оторвал палец от блестящей кнопки звонка. Создавалось неприятное ощущение что тот, с огромным животом, обтянутым шелковой майкой, который и открыл ее, эту самую дверь, ждал, предвидел, был стопроцентно уверен, что пришедший именно Отто, а не кто иной, и что именно Отто сейчас позвонит и скажет именно ту фразу, которую ожидает услышать хозяин квартиры.

— Ты знаешь, Игорь, — голос позднего визитера, странным образом сел, став глухим и бесцветным как при ангине, — Я согласен...

— Я согласен, — повторил он вместо приветствия и без спроса вошел в квартиру.

— Я согласен,— прозвучало в последний раз, и отзвук этого согласия, послевкусие его горькое, пронеслось по богато, с какой-то мелко-купеческой пошловатостью обставленной квартире...

— А, Грильборцер..., — удовлетворенно выдавил откуда-то из глубин своего живота хозяин квартиры.

— Пришел-таки..., ну-ну. Проходи, садись в кресло, отдышись. А я сейчас посмотрю, что я смогу для тебя сделать. Сам понимаешь, подобные предложения делаются не каждый день, да и далеко не каждому... Желающих пруд пруди...

Он пошевелил короткими, пухлыми, в перетяжках, словно у ребенка пальцами в поисках подходящего слова, но, не договорив, выудил из кармана зеркально блеснувший телефон, набрал номер.

— Это Игорь, — сообщил он, через плечо пристально разглядывая Отто, сидевшего с закрытыми глазами в слишком большом для него кресле.

— Ну, как там, есть что-нибудь? Да. Да. Во сколько? Да куда он на хер денется... Ну, счастливо. Утром созвонюсь. Да. Да, бывай.

Игорь повернулся к Отто и отчего-то полушепотом, наполненным каким-то дешевым, театральным пафосом проговорил.

— Слушай внимательно, Грильборцер. Повторять не буду. Ты пришел ко мне не в бирюльки играть, а деньги делать... Сегодня, на станции Лось, ровно в час тридцать ночи, по второму пути пройдет товарняк. Пройдет на малой скорости. Ты должен запрыгнуть на площадку третьего с конца вагона и ровно через пятнадцать минут, сбросить под откос минимум десять коробок. Что в них и что с ними случится дальше — тебя в принципе не касается. Главное здесь — в точности соблюсти время. Потом ты задвигаешь дверь, набрасываешь по возможности крючок и прыгаешь из вагона.

Игорь помолчал, пожевал отвислую губу, с сомнением оглядывая понуро молчащего Грильборцера и продолжил:

— Прыгать только в первый раз страшно, а потом привыкнешь. Тут главное запомнить: когда ты, после прыжка из вагона, несешься по инерции вдоль насыпи, старайся рассчитать свой бег, вернее сказать свою будущую траекторию. Скорость большая, и если ты напорешься на столб, или, как говорят у нас, обнимешь его... . То, не хочу тебя пугать, но шансы остаться в живых у тебя будут нулевые.

Да, еще — дверь в вагон будет только для вида прикрыта. Одним словом, она держится только на пломбе.

А вечером этого же дня ты получаешь от меня двести баксов. Или рублями, как хочешь...

Ну, как, паря, согласен?

Он наклонился над Отто, прищурив и без того заплывшие глазки.

— Да, — хрипло ответил молчащий все это время Отто и, вырвавшись из цепких объятий кресла, пошел к двери.

— Согласен...

Он уже почти прикрыл за собой дверь, когда ему послышалось (или подумалось): — Ну бывай, Отто, бывай пустышка...

Грильборцер резко остановился перед дверью, не веря, не желая верить в то, что он услышал.

— Да, нет, не может этого быть, ну он-то, он откуда мог это узнать!?

Прошептал обескураженный Отто, но затем, крупно тряхнув головой, словно лошадь, отгоняющая надоедливого слепня, вытер ладонями резко вспотевшее лицо и все еще неуверенно, как-то уж очень потерянно, придерживаясь руками за стены пошел к себе, вниз.

...Гнусная, оскорбительно-снисходительная манера называть его Пустышкой у Ларисы, жены Отто появилась примерно с год назад.

От кого-то там, от своих знакомых и подруг, она узнала, что многие немцы теперь якобы легко и свободно могут вернуться на свою, так сказать, Родину. И что самое главное, Германия с распростертыми объятиями принимает своих блудных сыновей, способствует их трудоустройству, начисляет им бешеные, чуть ли не пожизненные пенсии и прочее, прочее, прочее.

Как сейчас Отто помнил тот их разговор, первый и последний, на кухне, тяжелый и тягучий словно патока, когда все его слова разбивались на тысячи букв-осколков о Ларисину наглую снисходительность и самоуверенность.

— ... Ну, какой я немец, Лариса? Я по-немецки кроме «шпрехен зи дойч» и не знаю ничего. Да у нас в Германии и родственников-то никогда не было. Ты же знаешь, я из Казахстана в Москву приехал. Да и к тому же судимость..., хоть и по малолетке, но все-таки.

— Ну и хули ты мне все это дерьмо на уши вешаешь?

Ларисино лицо пошло крупными, красными пятнами.

— Что ты из себя в тридцать лет все еще целку строишь? Словно первый день в Москве живешь. Менту из паспортного отдела пятьсот гринов бросишь и все, из всех баз данных твоя долбанная судимость испарится, словно и не было ее вовсе...

Лариса с грохотом швыряла в раковину грязную посуду, продолжая злобно ругаться, материться полушепотом.

— Перестань пошлить, малышка, — простонал, поднимаясь со стула Отто. — Что ты как какая-то деревенская баба на базаре себя ведешь. Материшься... Ведь у тебя же высшее. Москвичка...

— Да! — уже откровенно, во весь голос, закричала Лариса. — Да, высшее, и иосквичка, и получаю гораздо больше тебя. А ты, фриц недоделанный, как твой институт разогнали к чертовой матери, так и лапки сложил, сволочь. «Я ищу достойную работу», — передразнила она мужа. — Ищет он... Ни хера ты не ищешь, пустышка! Еще ребенка он хочет, сына. Сам-то еще сынок...

Лариса вышла из кухни, бросив недомытую посуду, не выключив воду, наскоро оделась и уже перед дверью, через плечо, злобно позвякивая ключами, бросила ему:

— В общем, так, пустышка, я ухожу к маме. Как повзрослеешь, звони. Ты знаешь, где меня искать...

...На перроне прохладный ночной ветер шелестел первой опавшей листвой, с шумом гонял пустые пивные жестянки. Крупные кляксы дождя зачернели на серых, бетонных шпалах. Дощатая будка с крупными, под стеклом буквами — КАССА, — слегка освещена желтой лампой горевшей в полнакала.

Откуда-то слева, вдруг вырвался яркий сноп света.

Приближался товарняк.

Тот самый.

Его.

Через распахнутую дверь в вагон с силой врывался влажный осенний воздух. Пролетающие фонари освещали вагон, почти битком забитый дерюжными мешками с кофейными зернами( по крайней мере, так гласили черные, жирные надписи на них, выполненные через трафарет). Пятнадцать минут уже истекали, и Отто начал один за другим сбрасывать мешки из вагона.

— Один. Два. Три. Десять... — Грильборцер сбросил десятый мешок и, высунувшись из вагона, посмотрел назад, в мокрую темноту. Ему показалось, что вдоль насыпи двигаются размытые дождем огни ручных фонарей.

— Двести долларов! За пятнадцать минут! — торжествующе крикнул в грохочущую темноту Отто.

— Ну что Лариса, твоя пустышка взрослеет прямо на глазах!?

Досчитав до десяти, и для чего-то перекрестившись, он выпрыгнул с поезда, неправдоподобно быстро перебирая ногами по крупному гравию насыпи.

Где-то там, далеко впереди, разогнавшийся локомотив резко и зло просигналил кому-то, а из темноты, прямо навстречу бегущему Грильборцеру шагнул столб, мокрый и темный...

 

Страница В.Борисова на ИнтерЛите

 1    2    3    4    5

Работы, признанные лучшими в номинации ПОЭЗИЯ

Работы, признанные лучшими в номинации ПРОЗА

О конкурсе. Итоги

Страница обновлена 14 сентября 2013 г.

Источник: http://vremechko.org/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com