ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр ТАРНОРУДЕР


ПОРТРЕТ ЖЕНЫ ХУДОЖНИКА

Рассказ

 

Если вам загорится спросить меня, могу ли я называться художником, то я отвечу: «Конечно, могу! А как же мне еще называться?» Ведь меня семь раз выгоняли из разных студий, в которых якобы учат рисованию. Проблема была в том, что я никак не хотел делать то, что заставлял всех нас делать преподаватель, а упорно изображал что-нибудь свое. И всегда рано или поздно (но чаще все-таки рано) меня со скандалом изгоняли. В восьмую я уже сам не пошел. Жалею ли я, подбираясь к шестому десятку, что не получил формального образования? Честно отвечу — не знаю, потому что так много вышло из этих студий бездарей, тиражирующих самый отборный китч, что мне не хочется, чтобы меня причисляли к такой компании.

Вообще-то, я галерейщик — продаю картины, изредка свои, а по большей части — чужие. Громких и раскрученных имен у меня нет (не по зубам они мне), но дела идут, удается заработать на жизнь даже таким ненадежным способом, как продажа картин. Я не беру все подряд, я вешаю у себя только то, что мне нравится, что задевает во мне какую-то струну. Мне совсем не важно, есть ли у художника имя — все знают, что моя дверь открыта для всех. Но я не чураюсь и более прозаического заработка, у меня есть небольшая рамочная мастерская, которая тоже приносит небольшой доход. В витрине я установил пару плазменных панелей: на одной постоянно меняются работы известных мастеров, которые я тут же могу по заказу напечатать на бумаге или на холсте; на другой фотографии — частью из Интернета, частью авторские, которые мне понравились своей оригинальностью. Главный секрет тут не жадничать, а честно заплатить автору причитающуюся ему долю, чтобы у него появилось желание прислать свои лучшие работы.

И еще я никогда не гоняю уличных художников, которые иногда располагаются перед галереей, прошу их только не загораживать мою витрину. Я угощаю их чаем или кофе, а в жаркую погоду они всегда могут воспользоваться минибаром с холодной водой. Изредка, под настроение, я пью с ними дешевую водку и слушаю их бесконечные исповеди и рассказы о нелегкой судьбе. Они могут переждать у меня жару или непогоду, или оставить на короткое время свое нехитрое имущество, но единственное правило я соблюдаю неуклонно — никто не остается ночевать в галерее, какие бы диковинные причины ни назывались, и какие бы отчаянные просьбы ни звучали.

К художникам прибиваются уличные музыканты или актеры пантомимы, как это принято в любом приличном европейском городе. Окрестные жители жалуются на шум, и даже бывает, что вызывают полицию, но полицейским не хочется заниматься столь пустяковыми делами, и они заходят ко мне в галерею, чтобы проверить жалобу. Претензий у меня к этой беспокойной публике никогда не бывает, что с облегчением заносится в протокол. Дело закрывается «за отсутствием общественного интереса», а сами полицейские под звуки аккордеона, флейты или скрипки с удовольствием пьют крепкий черный кофе, сидя на раскладных стульчиках и позируя «нарушителям общественного порядка».

Есть у меня еще одно давнее пристрастие, можно сказать, хобби: блошиный рынок. Мне доставляет такое удовольствие расхаживать вдоль рядов, разглядывая всякий хлам, что я с трудом заставляю себя вернуться на рабочее место — ведь в пятницу, когда блошка раскидывает свои прилавки, тенты и палатки, у меня тоже неплохой доход. Не считая, конечно, субботы. Мне нравится высматривать и покупать за гроши всякие безделушки, привлекшие мое внимание: картинки и старые фотографии; тарелочки, вазочки и шкатулки; статуэтки и подсвечники, маленькие столики, да и любую ерунду, за которую, непонятно почему, цепляется глаз.

По большей части эти предметы находятся в неважном состоянии и требуют небольшой починки, очистки и покраски в мастерской, или более серьезной реставрации. Подновленную вещь я помещаю в галерее, ставлю просто так, не указывая никакой цены, как бы «не на продажу». Есть определенная категория людей, на которых это самое «не на продажу» действует, как красное на быка. Вынь им да и положь такую вещицу, чем я, грешный, вовсю пользуюсь. А цену назначать — требуется особое искусство, потому как дело это весьма деликатное, и цена должна покупателю подходить. С одной стороны, он должен почувствовать, что означенный предмет мне дорог, и расставаться с ним я желания не выражаю, а с другой, что тварь я продажная — галерейщик, картинопродавец, торговец, одним словом, и предложи он мне цену чуток повыше, не выдержу я искуса золотым тельцом.

На том и ловим, тем и живем... «Чуток повыше» может оказаться на самом деле и в десять раз повыше, и в двадцать, а то и в сто. Но я могу отдать вещь совсем за бесценок, безо всякой прибыли, а то и подарить запавшему на нее клиенту.

— От чего это зависит? — спросите вы.

— Да не знаю, — отвечу я, — просто какое-то особенное чувство, необъяснимое с точки зрения коммерции. Личная симпатия или антипатия.

 

Но пришло время закончить предисловие и начать, собственно, рассказ.

В очередную пятницу, когда я совершал свой неизменный поход по блошке, мой глаз остановился на синем колченогом подрамнике, возле которого топтался какой-то странный тип. Стараясь не привлекать внимания, я пару раз прошел мимо, чтобы приглядеться. Подрамник был сделан из деревянных реек, покрашенных масляной краской. Краска шелушилась, оголяя темное с черными точками грибка дерево. Видимо, подрамник долго хранился где-то в совершенно неподобающих условиях, потому что рейки искривились под действием губительной для дерева температуры и влажности. Но именно кривизна и кособокость давали тот замечательный эффект «старой вещи», особенно ценимой знатоками. На нем была установлена деревянная рама с натянутой на нее тряпкой грязно-желтого цвета.

— Можно взглянуть? — спросил я парня с бесцветными глазами.

— Пожалуйста, — он несколько раз дернул плечами в разные стороны, как будто кто-то тянул его за веревочки.

Я провел ногтем по облупившейся краске. Она была очень сухая и слезала мелкими чешуйками. Под ней скрывалось твердое, не поддающееся ногтю красное дерево. Мое сердце ёкнуло и пропустило один удар. Я не мог бы с точностью определить год рождения этой вещицы, но готов был побиться об заклад, что ей не меньше полутора сотен лет.

— Жаль, вся краска облезла — начал я с маневра, довольно неуклюжего по меркам виртуозов торговли антиквариатом.

— Да я недорого отдам, — продолжал дергаться парень.

— Сколько это, недорого? — осторожно спросил я.

— Десять тыщ!! — неожиданно громко выкрикнул парень.

В первый момент я оторопел, но через секунду понял, что имею дело с душевнобольным.

— Правильно, уважаемый, — мне пришло в голову оригинальное решение проблемы, — я тоже всегда считаю только настоящие деньги. Которые до реформы. Не стану торговаться по мелочам — вот вам ваши десять тысяч.

Я протянул парню монету в десять шекелей.

— Десять тыщ — раз! — заорал он на весь блошиный рынок. — Десять тыщ — два!! Десять тыщ — три!!! Продано дядьке-дураку!!!

Зажав в ладони десятку, парень быстро исчез в толчее. Наблюдавшие за сделкой зеваки тотчас потеряли интерес — представление закончилось. «Я бы и за пятерку такую дрянь с помойки принес», — услышал я за спиной чей-то голос. Намереваясь сложить треногу, я нагнулся поближе, чтобы понять, как крепятся к рейкам поперечины. Перед глазами у меня оказался уголок серой тряпки, не заляпанной желтой краской. Теперь мое сердце пропустило целых два удара и почти остановилось, а потом забилось с утроенной частотой. Я боялся верить своей удаче. В силу своего, прямо скажем, незаконченного художественного образования, я не мог определить возраст этой «тряпки». Но даже те малые познания, которыми я обладал, подсказывали мне, что я наткнулся на старинный холст. Насколько старинный? Это предстояло выяснить.

Сложить подрамник мне не удалось, пришлось тащить его прямо так, несмотря на все неудобства. Рамку с холстом я зажимал под мышкой, изо всех старясь не уронить ее на асфальт. Я поставил его в мастерской и наскоро умылся — около двери нетерпеливо поджидал меня ранний посетитель, пришедший вставить в рамочку свернутый баскетбольный постер. Я довольно небрежно развернул постер на столе.

— Ты что, мужик, охренел!! — заорал на меня клиент. — На нем же подписи всех игроков!

— Пардон, — рассеянно извинился я.

Все мои мысли были, естественно, заняты холстом.

— Какую рамку ты хочешь?

— Самую дорогую!

Я представил себе желтый постер в дорогой темного дерева картинной раме и с трудом удержался от смеха.

— Ты, наверное, хочешь, сохранить его подольше?

— Навсегда! — патетически заявил болельщик.

— Тогда в воскресенье я пошлю его на ламинацию.

— Что-о?!! — взревел он. — Ты хочешь сказать, что он будет здесь валяться до воскресенья, а потом какой-то козел повезет его на мотороллере?

— Ну, типа того, — пробормотал я невнятно.

— НИ ЗА ЧТО!!! — он оттеснил меня от стола, бережно свернул постер и вышел на улицу.

«Господи, единый и всемогущий! Охрани меня от безумных фанатов тель-авивского Маккаби» пробормотал я короткую молитву.

 

Ту знаменитую пятницу можно с уверенностью назвать самым прибыльным днем за все время существования моего небольшого бизнеса. Покупатели валом валили в галерею и сметали все подряд, дошло даже до того, что двое посетителей чуть не подрались из-за картины, провисевшей у меня больше года. Чтобы их утихомирить, мне пришлось поклясться одному из них достать ему того же автора (и со значительной, сами понимаете, скидкой). А я, вместо того, чтобы радоваться текущей в кассу прибыли — какая чертовская ирония, — в этот замечательный день думал исключительно об одном: своем утреннем приобретении. Мне не давала покоя шальная мысль, что под слоем грубой желтой краски может прятаться нечто. Я с трудом сдерживал свое нетерпение повнимательней исследовать холст, автоматически называл цены и завертывал покупки в бумагу, принимал деньги, благодарил, дежурно улыбаясь.

— Удачный день? — дверь открылась, и в галерею зашла Офра, хозяйка цветочного магазина напротив.

— Пожалуй, — только сейчас я понял, насколько устал.

— Похоже на гаражную распродажу, — она оглядела опустевшие стены. — А у меня тоже был какой-то обвал, вроде и не праздник никакой, а народ повалил. Дополнительно цветы заказала, ребят из киббуца срочно вызвала на помощь.

— Сумасшествие какое-то, никогда такого не было.

— Пообедаем? — она посмотрела на свои пальцы с мозолями от секатора, изрезанные лентами с острыми краями, резинками и грубыми бечевками, темные от въевшегося цветочного сока.

Примерно раз в месяц по пятницам мы ходим в ресторан, а потом продолжаем холостяцкое свидание у меня дома.

— Я просто с ног валюсь.

— Да ладно тебе, не больше, чем я сама. Такой день требует чего-нибудь особенного. Пошли, сегодня я угощаю.

— Не в том дело.

— А в чем?

— Что ты имеешь в виду под особенным?

— Хочу пригласить тебя на дегустацию гурме.

— Знаешь, моему организму сегодня хочется огромного гамбургера и стакана ледяной водки. И не двигаться никуда. — На самом же деле мне не терпелось начать исследовать холст.

— Пошли, зануда, еще и спасибо мне скажешь. Ну, давай, шевелись!

В моем почтенном возрасте, если женщина просит, отказываться как-то не пристало.

 

В субботу утром часов в шесть, с большой чашкой кофе в руке я спустился из своей квартиры на втором этаже в мастерскую. Но здесь я позволю себе еще немного подразнить ваше любопытство и рассказать историю галереи.

Мой отец Соломон Берман держал небольшую лавчонку по изготовлению вывесок. Чтобы сводить концы с концами, он занимался также мелким ремонтом квартир. И конечно, я, как единственный сын, был у него на подхвате. Мне это нравилось гораздо больше, чем скучать на уроках в школе. Тогда времена были другие, и молодое еще государство само находилось в том возрасте, когда не слишком задумываются о будущем. В один прекрасный день (а какой же иначе) я помогал отцу в мастерской, нанося основу на лист фанеры, которому предстояло стать вывеской в соседнем магазине. Через приоткрытую дверь я услышал приятный женский голос, обращающийся к отцу, а также звонкий заразительный смех. Ну как же мне было не высунуть в дверь свою любопытную мордочку, чтобы посмотреть на их обладателей. Голос принадлежал по-деловому строго одетой женщине, а серебристый смех Стоит ли рассказывать здесь банальную до пошлости историю о бедном мальчике, влюбившемся в богатую девочку? Не думаю, что вы станете продолжать это чтение.

Такой роскоши, как фотоаппарат, наша семья позволить себе тогда не могла, и я, с самомнением влюбленного щеночка, взялся нарисовать ее портрет. Делать этого я, конечно, не умел, но энтузиазма мне было не занимать, а карандашей и досок в моем распоряжении находилось с избытком. Овал лица мне, несомненно, удался, а дальше дело застопорилось: ни одна линия, ни один штрих, казалось, не приходились к месту. Я мог бы запросто протереть насквозь полудюймовую доску, стирая рисунок вновь и вновь. Тогда я переключился на шляпку. Адина Фишман — так звали мою юную избранницу — посетила нас в очаровательной летней шляпке семейного производства. Здесь дело пошло гораздо лучше, и скоро нежнейший овал украсился довольно сносной шляпкой.

Надо сказать, что госпожа Фишман не заказывала у нас что-то особенное. Обычная вывеска «Шляпки Фишман», а под основной надписью курсивом «ручная работа». И еще она хотела, чтобы по бокам вывески располагались изображения шляпок, для чего принесла отцу несколько фотографий на выбор. Через день после того, как я покрыл вывеску лаком, госпожа Фишман пришла принимать работу. К моему великому сожалению, она была без дочери, но у меня теплилась надежда, что отец возьмет меня с собой помочь вешать вывеску, и я узнаю, где живет Адина. Отец пригласил клиентку в мастерскую, где на козлах располагалась вывеска. Госпожа Фишман одобрительно покивала головой и спросила, когда можно ожидать доставки.

— На следующей неделе, — ответил отец, а мне так хотелось, чтобы это случилось назавтра.

— Хорошо, — согласилась госпожа Фишман и повернула к выходу, где около двери, прислоненная к стене, стояла моя доска.

Она остановилась на месте.

— Что это? — спросила она, указывая на доску.

— Давид балуется, — ответил отец, — это мой сын.

— Какая прелесть! — она подошла поближе. — Вы не могли бы вынести ее на свет?

Отец переставил доску на середину мастерской.

— Вот что, любезный, — сказала госпожа Фишман голосом, не терпящим возражения, — я хочу на моей вывеске этот рисунок, а не ту мазню, что вы мне подсунули.

— Но как же работа? — обескураженно спросил отец. — Она же вам понравилась.

— Господин Брехман, я заплачу вам, как за новую вывеску! Но через неделю все должно быть готово!

Как вы думаете, что сказал Соломон Берман Фриде Берман в ответ на заявление, что ребенку надо идти в школу?

— Ребенок таки будет рисовать! В этой школе все равно одно сплошное брехманство, — заявил мой отец.

Вот так я и стал художником, учился рисовать на вывесках. И еще меня семь раз выгоняли из разных школ и студий, куда меня пытался пристроить отец. Но госпожа Фишман сдержала свое обещание, и не только щедро заплатила, но и разнесла весть о замечательном мастере по своим клиентам. Заказов у нас становилось все больше, а в школу я ходил все реже. Через несколько лет мы смогли перебраться в дом попросторнее, где на первом этаже была небольшая выставка и мастерская, а на втором жили мы втроем. Постепенно к вывескам добавились рамки, к рамкам — гравюры, к гравюрам — картины. А после смерти отца вывески совершенно исчезли.

В этом доме я уже давно живу один. Но иногда меня навещает Офра.

Ах, да, я оставил вас в неведении относительно холста. Я осторожно вытащил гвоздики, снял его с рамки и исследовал обратную сторону. Кроме довольно старого грунта и все той же желтой краски, я ничего не обнаружил. Я провозился весь день, делая пробы в разных местах по краям грунтовки, но не нашел никаких признаков «культурного слоя». Тогда я решил постепенно размягчить и убрать эту гадкую желтую краску. Несколько неясных мазков — это все, что удалось мне лицезреть после нескольких дней скрупулезной работы.

Можете представить мое разочарование. Не то чтобы я мечтал разбогатеть с помощью этой картины, но охотничий азарт подогревал мои усилия. В результате моих не слишком умелых действий грунтовка тоже начала отделяться от ткани, и я решил ее полностью удалить. Я показывал холст специалистам, но они только разводили руками.

— Холст представляется довольно старым, — мямлили они, — но ведь это всего лишь ткань. Вот если бы на нем было что-нибудь изображено...

— Можете продать за пару сотен фальсификаторам, — дал мне совет один из них, — в их кругу такие тряпки ценятся.

Неплохая прибыль, если учесть, что начальный капитал составил лишь десять шекелей.

Я разобрал на составные части подрамник и очистил его от синей краски, попутно сняв верхний слой, частично поврежденный грибком. Красная древесина заиграла под свежим слоем лака. Я натянул пресловутый холст на новую рамку, и установил его в центре галереи.

Бинго!!

Пространство галереи насытилось, приобрело некий шарм, ауру, которая живет в студии художника, но умирает в простом магазине. Так штрих мастера волшебно превращает посредственную картину ученика в произведение искусства. Колченогий старый подрамник красного дерева со светло-серым девственным прямоугольником грубой холстины преобразил небольшой зальчик. Он, как массивное ядро, вызывал центростремительное притяжение. Я отметил, что почти все случайные посетители, привлеченные витриной с плазменными панелями, войдя внутрь, в первую очередь замечают подрамник, подходят к нему, как если бы на холсте было изображение, а потом уже переключают внимание на картины, развешенные по стенам.

Со временем я поймал себя на мысли, что мне все больше хочется находиться в выставочном зале, нежели, как это вошло в привычку с детства, в задней комнате мастерской. Вскорости я подумал, что неплохо бы нанести на холст свежий слой грунта. Я искал в Интернете старинные рецепты, основанные исключительно на использовании натуральных материалов, но ни один из них не показался мне подходящим. В конце концов, я решился и приготовил самую обыкновенную грунтовку. Первое же прикосновение к холсту вызвало совершенно невероятное ощущение: как будто замурлыкал кот, которого я погладил. Грунт превосходно ложился ровным слоем и впитывался в грубую ткань, истосковавшуюся по краске.

За пару дней холст просох и занял свое прежнее место посреди галереи. Когда я, как обычно, в поздний утренний час неторопливо спустился вниз с чашкой кофе, меня там ждала Адина. Она находилась здесь среди картин в светло-розовом платье и белой шляпке — такая, какой я увидел ее в первый раз еще в нашем старом доме — незабываемый, но в то же время ускользающий образ девушки, с которой я готов был разделить свою жизнь. Первая и, похоже, единственная мальчишеская любовь.

Я взял самый тонкий уголек и очертил овал лица. Еще две легкие линии, и она удивленно приподняла брови. Потом она насмешливо посмотрела на меня одним глазом, а вслед за тем — сразу двумя. Ловкая закорючка, и она кокетливо наморщила свой маленький носик. Еще одна, и она презрительно вздернула верхнюю губу. Пара волнистых линий, и ее очаровательное ушко уже прислушивается к моему невнятному бормотанию. Широкий штрих, и она смеется и трясет копной пышных волос. Последний завиток, и ее дрожащий подбородок приближается ко мне, чтобы подарить сладчайший поцелуй...

Лишь одна минута и вся жизнь — вот и все, что мне понадобилось, чтобы создать портрет Адины, который я так хотел написать, когда был мальчишкой. Я запер галерею, и вышел на улицу. Ноги влекли меня все тем же замысловатым маршрутом, который я когда-то в детстве проделывал почти каждый день в призрачной надежде увидеть свою возлюбленную. Улицы носили те же названия, что и прежде, но большинство старых домов давно порушили и построили на их месте новые. Не стал исключением и дом перебравшихся за океан Фишманов. Я зашел в знакомый бар и, несмотря на полуденный час, выпил водки. Меня захлестнула эйфория, ослепляющее чувство всемогущества и власти над холстом. Я был не влюбленным маленьким мальчиком, но зрелым мужчиной, сохранившим на многие годы воспоминание детства. Очередной глоток водки пробудил во мне давние воспоминания: как я часами поджидал Адину около ее дома, только чтобы увидеть ее лицо, как надо мной смеялись в школе, как мать и отец увещевали меня оставить призрачные мечты, как я снова, и снова, и снова пытался нарисовать ее портрет.

.............................................................

 1    2    3

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com