ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Николай ТАРАСОВ


ЦЕПОЧКА

Рассказ

ne nos inducas in tentationem...

“...и не введи нас во искушение”

1

Ранним июльским утром по аллее, ведущей к городскому рынку, шёл некто Серафимович, мужчина лет... впрочем, был этот человек такой наружности и характера такого, что не только точного возраста невозможно было объяснить в нём, но самое понятие «возраст» не имело никакого значения. Одно можно было сказать о нём — сер был, затёрт лицом, невыразителен повадками, незаметен... Жил Серафимович неподалёку, в серой же, обшарпанной пятиэтажке, — с матерью, ветераном почтового труда по фамилии, разнящейся с фамилией сына, — Иеронимова, и колченогой, коричнево-красной шерсти собачкой, не имеющей собственно имени, но отзывающейся на оклик «такса».

Работал наш герой на почте, как прежде и покойный отец его, при жизни запойный ветеран боёв. О пребывании его на войне окружающие догадывались по наличию в праздники ордена Красного знамени на груди и по редким, самому себе, свирепым рассказам, из коих, случайно подслушав, можно было заключить, что служил Серафимович-старший в каких-то заградительных отрядах...

Сын же в армии никогда не был — по причине слабого здоровья, хотя роста был не маленького, и упитанности выше средней... Так уж вышло, что врачи медкомиссии, раздев его догола, и вертя так и этак, решили юношу от армии освободить, а было ли это в результате скромного со стороны матери (в тайне от отца) подношения или вышло естественным образом по причине глубоко скрытой болезни, — не известно...

Он не посещал в прошлом своём кружков любителей выпиливания лобзиком, выжигания по дереву и спортивных секций; не стоял в подъездах с гитарой и не зажимал по углам с любопытством постанывающих простушек...

Серафимович много сидел дома, — но не просто так, а в изучении книг разных потратив драгоценное время детства и юности... Зачитывался книгой и теперь, — в то время, как одноклассники его бывшие учились, женились и разводились, меняли места работы, уезжали на Север и в заграницы... словом, жили обычной жизнью, — Серафимович работал на почте и читал книги. Особенно интересовала его поэзия: он, сам давненько начавший писать стихи и подписывающийся, как «Иеронимов», читал и легко запоминал по причине хорошей памяти целые поэмы, из чего потом сложным способом возделывал собственные произведения, не сомневаясь, впрочем, ни на минуту в их авторстве. Будучи от природы стеснительным и робким, — в творчестве своём преображался: считал себя если не гением, то уж незаслуженно неизвестным — точно...

Иногда он решался и посылал свои стихи в разные журналы, но реакция в редакциях была известная — молчание. Иногда он и сам прорывался к столу, — но его гнали отовсюду, — когда мягко, что-нибудь обещая, чаще — грубо, отмахиваясь, как от надоедливой мухи...

Невостребованный Поэт замирал в нём на некоторое время, но слепили глаза золотые корешки чужих книг... Занять же себя другим — не получалось, и долгими, злыми вечерами раздавался в комнате то треск разрываемой бумаги, то надменный, саркастический смех; в сизом табачном дыму колыхалась нервная тень сочинителя, расправляющего крылья...

Назвать его проживание на белом свете неудачным нельзя было ни в коем случае: Серафимович был здоров, имел работу, хобби и некоторое подобие общения с миром. Даже любовь коснулась его своими лёгкими крылами, — и не однажды. Первая же девушка, какой будущий знаменитый Поэт возжелал принадлежать навеки вечные и умереть, если она того потребует, — рассмеялась ему в лицо. С тех пор тот смех звучал в его голове всякий раз, когда он приближался к женщине ближе, чем на два шага...

Была у него и «взрослая» любовь. Однажды сестра его соседки Виктории Сергеевны, приехавшая из провинции погостить и прикупить одежды для своих близняшек, повалила его со смехом на софу, — минуты за три всё и кончилось... Желанный, долгожданный, выстраданный процесс тайного и запретного оказался до тошноты прост и вульгарен, а сам первооткрыватель был поражён почти до истерики. Когда женщина смущённо подёргала плачущего Серафимовича за плечо, он отскочил от обнажённого, распростёртого тела с чувством, будто это тело было неживым, да и не человеческим вовсе...

Конечно же, Виктории Сергеевне стало всё известно: единственный его друг, слушатель и ценитель, казалось, никак не изменила к нему своего расположения — она по-прежнему была внимательна и терпелива... Каждый раз, когда Серафимович с дерматиновой папкой заходил к ней в комнату, она усаживалась в кресло и, поджав ноги и натянув на них край халата, внимала его тихому голосу. Поэт возбуждённо жестикулировал, временами даже брызгал слюной, но иногда, встречаясь с нею взглядом, видел, в смущении, в её больших глазах то н о в о е, что появилось в них после отъезда соблазнительницы...

Виктория Сергеевна была женщиной немолодой, роста высокого, сухощава. Поговаривали, что она носит парик и никогда не была замужем. Она не занимала хлеба по-соседски и ни к кому не заходила в гости. Стихи, что приносил Поэт для чтения, и те, что она читала ему своим низким грудным голосом, сблизили их, но не настолько, чтобы он мог отделаться от чувства, какое бывает при общении с учителями.

Всё так бы и продолжалось, если бы не повторный приезд её провинциальной сестры, навсегда изменивший их отношения...

 

2

Рынок, к какому вели ноги Серафимовича, являл собой обыкновенное грязное торговое место о десяти рядах, где грубили, обвешивали, норовили всучить гнилое, битое, испорченное и при этом ещё и божились в сторону находящейся неподалёку, на пригорке, небольшой церквушки.

Всякий раз, когда невнимательного, беспечного Поэта здесь бессовестно обманывали, всякий раз, когда наглость базарного люда превосходила мыслимые нормы, на рынок бежала мать и, грозясь и плача, добивалась таки хоть частичной, но справедливости.

— Горе ты моё, — жалостливо причитала она дома, — как ты будешь жить на свете, когда я умру?!

Жила между тем уже долго и была в большой разнице в годах со своим сыночком, родив его поздно и как-то неожиданно даже для самой себя.

Серафимович иногда стыдился матери, краснея почему-то, когда кто-нибудь называл её бабушкой, а его — внуком. Имея в их двухкомнатной малогабаритной квартирке отдельную комнату (мать после смерти мужа жила в проходной) он кричал на неё всякий раз, когда она без стука, тихо входила в захламленное жилище Поэта...

Койка с продавленной металлической сеткой, старый стол, на котором стояла купленная по случаю печатная машинка, два секретера, несколько полок, всё — битком набито книгами, бумагами. На узком подоконнике морилось табачным дымом растение каланхоэ: Серафимович не курил, но часто баловался дымом, — вдыхал и выдыхал его, не затягиваясь, наблюдая за причудливыми пепельно-синими витками... «Курил» он, между прочим, кубинские сигары, оставшиеся у него ещё с тех времён, когда стоили они в магазинах смешные деньги, и... длинные дамские сигареты с ментолом.

И, между нами, у Серафимовича были две тщательно охраняемые тайны: под кроватью, в деревянном отцовском чемодане, лежало несколько немецких спортивно-эротических журналов. На их коричнево-белых страницах будущие захватчики со своими подругами исполняли разные акробатические этюды, демонстрируя мощь и гибкость арийской расы. Всякий раз, когда любопытный наследник, закрывшись на защёлку, рассматривал несуществующие за давностью лет прекрасные тела, происходило с ним какое-то необычное возбуждение, — может, как раз оттого, что человек не вечен...

Главная же тайна состояла в том, что теперь сын имел незарегистрированное нигде старое охотничье ружьё, стоявшее в кладовке-нише, здесь же, в комнате, за рядами каракулевых, плюшевых и твидовых раритетов. Совсем ещё юношей начал он непотребное: когда родных его не было дома, раздевался догола, и, взяв ружьё в руки, охотником обходил квартиру, целясь иногда из-за штор в чужие окна... Зеркало было концом пути, и там, в нём, отобразившись на миг возбуждённым и дёргающимся, бежал в ванную... Став взрослым, привычке почти не изменил, — разве что ружьё из ниши вытаскивал всё реже, а потом и вовсе забыл о нём.

 

3

Июль в этом году выдался необыкновенно жарким: в этих краях и не помнили такой суши, — овощи в цене взлетели неимоверно... Зато привозные фрукты были недороги: если персики ещё чего-то стоили, то абрикосы отдавались почти даром, — в доме в такую пору вкусно пахло южным садом и чем-то бархатисто-жарким, томным, сладким...

Есть по духоте не хотелось вовсе, — Поэт нажимал на фрукты и квас, за каким, хоть и не любил этого, стоял в потной очереди.

Всякий раз, когда мать принималась стряпать щи, поставив на огонь кости, именуемые ею «мясом», приходилось сыну отправляться на рынок — то за свеклою, то за капустой или морковкой...

Взяв сумку, небольшую сумму денег, одевшись по причине жары в лёгкие брюки (шорты Серафимович не носил принципиально) и майку, на которой красовался давний медведь среди олимпийских колец, обувшись в сандалии, недовольный Поэт, расслабленный духотой и валянием на диване, вышел из дому, чтобы вновь появиться в нём... Другим Человеком.

 

4

В школе его дразнили «Серой Фимой», он даже привык к этой кличке, а когда настала пора придумывать ему псевдоним, то Серафимович почти уже решил быть Поэтом «Фимой Серым», да вовремя одумался.

Школьные товарищи не то чтобы не любили его, но как-то брезговали, обходили стороной, впрочем, не задирая, не выясняя отношений... Однажды он, озлясь на кого-то из старших классов, толкнул того, да так сильно, что обидчик, упав, получил сотрясение мозга. Впрочем, уважения ему от этого не стало больше. Две девочки, — задаваки прежде, обратили на него своё особое внимание, но далее двух-трёх «провожаний» дело не пошло, — их провожатый не смог подтвердить с т а т у с а, да и целоваться он не только не умел, но и вовсе — боялся этого.

На уроках географии он запросто мог назвать две сотни стран с их столицами, показать на карте; сочинения у него выходили замечательно, — у него был свой стиль, а может, и не свой, но писал он грамотно... С другими предметами было хуже — по математике и физике было хуже всего, а учителя по труду, физкультуре и военной подготовке, — те его просто ненавидели. Впрочем, — школу он всё же окончил, как тогда делалось: «Идите, Серафимович, с богом!»

Почтовое ведомство встретило выпускника с радостью, — в то время рабочие династии почитались за царские, тем более что после массового исхода многих своих работников в земли палестинские, почта ощущала дефицит кадров.

Отец его, будучи уже в преклонном возрасте, ездил ещё на своём вагоне, где частенько, среди посылок и писем, впадал в совершеннейший маразм, проезжая в стельку пьяным нужные станции без обмена, за что был неоднократно бит помнящим его предыдущие заслуги начальством, и, неоднократно же, — прощался. Мать работала в одном из отделений, куда пришёл и юноша Серафимович.

Служила там и девушка Рита, ничем не примечательная внешне, даже можно сказать, — некрасивая. Зато она была доброй. Доброта, какой бывают полны тридцатилетние девушки, не имеющие до сих пор ухажёра, и небольшие странности нелюдимого Поэта могли, тем не менее, позволить объединить их в пару, но судьба им не благоволила...

Разговаривать между собой им было совершенно не о чём; однажды, будучи у него в гостях, Рита сняла блузку, обнажив белую мягкую грудь с большим количеством родинок, и взялась, было, за кожаный ремень стоящего столбом Серафимовича... Реакция коллеги испугала её до такой степени, что она сразу прекратила с ним всякие сношения. На работе они с тех пор старались не смотреть друг на друга... Долго ещё снилось ей происшедшее: ослиный рёв и мокрое, расползающееся пятно лавы на сотрясающемся Везувии, душащие руки и безумные, почерневшие глаза...

Мать всё же не оставляла своих попыток устроить в однообразной жизни своего сына необходимую перемену, и даже тайно внуков желала себе, впрочем, не сильно на то надеясь. На знакомства жених шёл нелегко, но всё-таки маме повиновался; другое дело, что всё это было пустым занятием: как только он оставался один на один с какой-нибудь женщиной, — он дичал, деревенел до ступора, и вообще выглядел полным идиотом...

Ну, как к нему можно было относиться? Разные ходили слухи, даже о том говорили некоторые, что Бог дал ему взамен кое-что более существенное! Взамен чего? Ну не был Серафимович дурачком, — поэтому, можно было сказать, что всего у него было в меру, ну, разве т о г о несколько больше, да и то, — кто знает?! Да что такое мера? Как мужчина, Серафимович был хорошо известен только себе, причём порочные склонности его были во благо, — после почти ежедневных самоистязаний Поэт становился тих, почтителен и робок, аки агнец, да и творческая сила, в обилии прибывая одновременно с убыванием д р у г о й, стимулировала в нём тягу к Высокому и Вечному.

Был ли он настоящим поэтом? Был ли он обычным человеком? Но так ли это важно? Важно ведь не то, ч т о думают о вас, правда?

Важно то, ч т о  о вас и не могут подумать вовсе.

 

5

Руки женщины становились всё суетливее: выпив одна, — а Серафимович не пил даже пива, — она вновь, как тогда, повалив его на софу, срывая с себя одежду, гладя его, шепча какую-то ласковую ерунду, проникала в него всё глубже. Когда же он оказался голым, и потому беззащитным, прикрывающим волосатый живот и всё остальное дрожащими, мокрыми ладонями, готовый снова расплакаться, она, неожиданно для самой себя, остановилась. Понимая женским своим чутьём, что тут нужен другой подход, она тихонько легла сбоку и, прижавшись к его подмышке лицом, заплакала — притворно, конечно, противненько так, будто девочка...

И — угадала! Серафимович ожил, и не просто ожил, а так, что она запомнила этот день надолго! Сначала она показала ему себя со всех сторон в натуралистических подробностях, не забывая при этом канючить, говорить «пожалуйста, не надо», на что он, медленно наливаясь уверенностью, реагировал адекватно, становясь с ней взрослым дядей. Даже преждевременное его т а я н и е она обратила ему на пользу: буквально плавая в луже, она, тем не менее, не отпускала его из себя, вереща и вертясь юлою... И что наш герой? Да в бисере пота, со сверлящими, при этом ещё и сверкающими глазами, не отрывающимися от вида стройных женских ног на своих плечах или от её округлого зада, — когда она осмелилась повернуться к нему спиной, закусив диванную подушку, чтобы не рассмеяться или не застонать своим обычно хриплым в таком деле стоном...

Единственный раз она всё же раскрыла себя, испугав Серафимовича и вернув этим со звезд на землю: непроизвольно сжимая его внутри и разжимая, приподнимая спину и вбиваясь обратно в шершавый гобелен, мелко-мелко задрожав... Когда он в это время увидел её залившееся краской лицо и непроизвольно заглянул в глаза, то испугался ещё больше, — всё оказалось обманом! Глупая девочка куда-то исчезла, а вместо неё... И вместо него? И он снова возненавидел себя, — как это было уже много раз, когда он каким-либо образом к а с а л с я н е п о н я т н о г о и у с т у п а л е м у в е г о г л а в е н с т в е н а д с о б о й...

...................................................

 1    2    3

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com