ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Николай ТАРАСОВ


ЦЕПОЧКА

 1    2    3

 

10

Ночью ему почти не спалось, — Серафимович ворочался сбоку на бок, вздыхал, курил. На столе под лиловым абажуром горела старая лампа, в кругу света её порхало неизвестное Серафимовичу насекомое, иногда с треском падающее на тонкую, сухую бумагу и любопытствующее текстом раскрытой книги.

Без обложки и титула — чья-то рваная и смыслом, заумная, нервная мешанина из букв и графики, — то ли роман, то ли сборник стихов. Каждая страница этой книги, как ни странно, являющейся для Поэта настольной, буквально пылала огнём ненависти к Женщине и её Миру. Ничего не знающий о ведущихся в свете войнах полов, не ведающий ни о каких-то там феминизме с детерминизмом, Поэт был увлечён проистекающим в ней порнографическо-фантастическим действом. И даже влюблён в героя, путая себя с ним в своих снах...

С утра зарядил мелкий дождик, сначала пробарабанив в стекло самбу, а потом повиснув туманной взвесью испарённого пота вчерашнего жаркого дня. Из окна потянуло сырой прохладой, запахло жарящейся где-то рыбой... Голый Серафимович, в обычные дни с упоением подсматривающий в окно напротив, (а посмотреть было на что, — устраивавшая по утрам стриптиз пышная дама, зная о наблюдателе, стыда не имела), сегодняшний день начал с физзарядки.

Всякий раз, ложась на пол, чтобы потом, скрипя суставами, отжаться от него, поглядывал физкультурник на старый чемодан под кроватью, в котором жили его коричневые друзья-спортсмены... Отчего-то ему, с усилием напрягающему мышцы, мягкотелому и слабовольному, хотелось сейчас же перенестись на берег той коричневой реки и бежать, взявшись за руки, вместе с ними, — туда, к белому солнцу, поднимающемуся над горизонтом...

Потом, когда придёт следующий день, — сквозь пелену, потрясение, взрыв, — Серафимович в деталях вспомнит нынешний; разом постаревший, изменившийся, — будто перелистывая новый журнал: все мгновения этого дня станут для него фотографическими картинками...

Он примет душ, поест колбасы с макаронами, выпьет кофе... Он снова приляжет на кровать — с книгой в руке, раскрытой наугад:

 

в синих простынях неба собою играет чёрный ангел с сияньем невидящих глаз;

с подбородка звезды млечной лужей стекает его зло, нелюбовь, женобоязнь и плач...

 

Ровно в час мужчина выйдет из дома. Четыре остановки трамваем, сотня шагов по пыльному двору мимо детской площадки, — к дому, где библиотека...

На скамейке, словно нахохлившиеся воробьи, компания опухших субъектов. Он пройдёт мимо, и, против обыкновения, взглянет в их одинаковые, синюшные маски, — без брезгливой боязни и с тенью улыбки на лице. (Улыбка, — вот чего не наблюдалось за ним, так это улыбки. Если Поэт Иеронимов и мог иногда улыбнуться за своим столом самому себе, то гражданин Серафимович в жизни не улыбался вовсе).

Странно, но именно в этот день терзающаяся виной и неопределённостью положения Виктория Сергеевна, решившись, неоднократно набирала телефонный номер избегающего встреч Поэта, и, не дозвонившись, подкарауливала его то на улице, то на лестничной площадке... И уже совсем неправдоподобным оказалось то, что из-за двери квартиры номер 33 послышалась ему знакомая и любимая музыка «Rolling Stones»!

Это помогло его задрожавшим рукам пригладить волосы и нажать кнопку звонка. Крашеную чёрным, металлическую дверь с телескопическим глазком чуть ниже алюминиевых цифр, медленно открыла незнакомая ему женщина в красном халате и красных туфлях. Растерявшийся Серафимович, лишь увидев знакомую золотую цепочку на тонкой лодыжке, узнал свою богиню. И потому, как она с ним заговорила, понял он, что его ждёт что-то необычайное.

— О, мой вчерашний Раб! — совершенно серьёзно сказала его повелительница, — иди пока в ванну.

Серафимович хотел, было, заявить о том, что мылся этим утром, но безропотно подчинился. Далее с ним происходило нечто такое, где безропотность его играла какую-то необходимую роль, и пока он не мог понять, — какую. В ванной его раздели, обмыли горячей струёй воды; причём снявшая халат женщина оказалась в красном, тесном белье...

— Хочешь мои ножки? Ну? — это «ну» повергло Поэта в почти бессознательное состояние, поэтому и следующее предложение лишь увеличило скорость звездопада, не насторожив его и не образумив:

— Я с е й ч а с з а в я ж у т е б е г л а з а, мой большой Раб, хорошо? Ты должен мне во всём подчиняться, — добавила она ласки в голосе. Плотной чёрной повязкой она завязала ему глаза, затем надела ошейник и, вывела из ванны.

Серафимовича никогда не били в детстве; кроме боли зубной, никакая другая боль не была ему знакома, — разве что душевная, сходства с физической не имеющая... Его завели в комнату, где громко звучала музыка и было душно, накурено и странно пахло, дали выпить коньяку. Он сделал глоток, не более, но голова его закружилась...

Голос его богини, приобретший металлический окрас, скомандовал ему встать на колени, он подчинился... Потом он долго лизал её ноги, пальцы, но почувствовать в ч е р а ш н е е ему мешало то, что его били... Били по спине, — наверное, плёткой, не больно, но хлёстко, в такт песен Мика Джагера. Всё время, перекрывая дёргающегося голосом, причмокивающего певца, хрипло, со стоном, выкрикивала непристойности женщина, и всё это время его били, щипали и теребили. Он бы мог сообразить, наконец, что одной его повелительнице не с руки было проделывать с ним всё это, но у него получалось только терпеть... Давно уже он целовал пальчики, ей не принадлежащие, и не только пальчики, — множественные касания, поцелуи и щипки являли собой труд компании совокупляющихся голых людей, в которой ему определена была роль агнца. Музыка скрывала стоны оргии; бедный Поэт был пятым участником — бесправным и слепым.

Ему влили в рот ещё коньяку, и далее могло статься более прискорбное: кто-то уже взялся за него, как соседка Виктория Сергеевна, а кто-то прижался сзади...

Почувствовав это, Серафимович вдруг упал на бок и резким движением сорвал повязку с глаз. Он увидел то, что и должен был увидеть, и от увиденного не смог удержать мочеиспускание: крича нечленораздельное, брызгая мочой во все стороны, раскидывая голых и пьяных развратников, бросился несчастный в ванную за одеждой, а оттуда, одновременно одеваясь и возясь с замками — на свободу.

 

11

— Сегодня мы едем стрелять! — объявлял в какой-нибудь из своих приездов отец. Серафимович никогда не любил этих мероприятий, но подчинялся воле родителя... Прямо у железнодорожных платформ, в лесополосе, под грохот проносящихся поездов, отец прицельно расстреливал каркающее сборище ворон, расположившееся на высоких деревьях. Прежде, чем последняя ворона снималась с гнезда, он успевал набить их с десяток. Перья, ветки летели в разные стороны, — охотник бил через гнёзда и влёт.

Стрелял и сын иногда, всякий раз ушибая плечо отдачей, и всякий раз удивлялся выражению лица родительского: даже не азарт охотничий виделся ему в перекошенном, злом лице его, но счастье и удовлетворение.

— Дай сюда, мазила! — кричал отец фальцетом, и, вырвав оружие из дрожащих рук Серафимовича-младшего, бежал по тропинкам в кусты — добивать раненых...

Ни в каких других случаях, даже в сильном подпитии, ружьё из кладовки им не вынималось и разговоров на тему охоты не велось. Доставалось от него и бедной Таксе: зажав лапы в своих коленях, заградитель пускал ей в нос длинные струи табачного дыма, и пускал до тех пор, пока дёргающаяся собака переставала скулить и закатывала глаза долу... Поэту всегда было жалко и ворон, и Таксу, хотя он не любил ни птиц, ни собак. Может, потому он и не любил отца — с ружьём его и с этим издевательством над ни в чём неповинной животиной, — за счастливое, незнакомое и страшное лицо. Из-за этого лица (отец умер от перитонита) он не смог поцеловать его в последние минуты на кладбище, — казалось, что сейчас же отец откроет глаза свои и улыбнётся ему стеклянно и жестоко...

 

12

Был ещё день; Солнце, устав жечь Землю, привычно оглядывало горизонт, за который спрячется от холодной, надменной Луны, чтобы наутро показаться с другого краю... Оттуда, из-за края неба, наползала свинцовая грозовая туча. Удлинившиеся тени, превратясь из серых в сиреневые, укоротили размеры и изменили формы того, чем, собственно, были...

Растерзанный, подавленный Серафимович скользил такой тенью по пыльному, тёплому пространству улицы, в каком уже кружили маленькие смерчи... Что-то шептали его опухшие губы, глаза смотрели в точку и точка эта была за дверью кладовой. Чем ближе приближался Поэт к дому, тем объёмней и ясней становилась картина будущих для него событий: он уже точно знал, — ч т о и к а к сделает.

Виктория Сергеевна с жалким видом, в халате и шлёпанцах, стояла возле его двери и в десятый, может быть, раз нажимала кнопку звонка. Он вбежал на этаж, не замечая её присутствия, трясущимися руками открыл дверь... Возле кладовки Серафимович остановился — мелькнула мысль написать записку маме и попрощаться с соседкой... Он увидел и узнал руки на своей груди и почувствовал всё её тело — но ничуть этому не удивился: сдерживая рыдание, стоял перед уже открытой дверью, за которой недвижимо притаилась великая сила отмщения.

С улицы доносились обычные звуки: звон и скрежет трамвая, шум машин, крики ребятни... Но только сейчас звук для него стал приобретать своё привычное значение: Виктория Сергеевна читала ему на ушко стихотворение, обняв его и нежно целуя в это ушко и в шею ...Она была большой и тёплой, медленной и везде — и Серафимович повернулся к ней, отвернувшись от двери... Он почти отошёл, поплакав на груди внимательной и тихой почитательницы, — и она плакала вместе с ним, поглаживая его здесь же, на большом диване, — как вдруг внезапное желание захлестнуло его. Ему было неловко перед ней, но он всё же придвинулся к женщине, чувствуя некоторую в себе ожесточённость. И она поняла, — закрыв глаза, Виктория Сергеевна сползла ниже... Ей пришлось много поработать, прежде чем мужчина ощутил приближение многократно ранее испытываемого, — как вспышки молнии, мелькали перед ним картинки всего, что случилось с ним...

...Тут и блаженствующему Серафимовичу, на беду свою, захотелось сделать что-то такое приятное Виктории Сергееве: ему захотелось видеть её голой и ласкать, целовать тело. Она же, с трудом оторвав от него уставший рот, возбуждённая этим своим трудом, не сразу поняла, что ему нужно. Она даже пропустила момент, когда благодарная нежность Поэта заставила того уткнуться лицом в складки её шёлкового халата...

— Нет, — закричала она, — нет! — но было уже поздно: Серафимович всё увидел...

 

13

Иеронимова работала посменно, но в этот предпраздничный день почта закрылась рано... Она зашла по дороге в гастроном, купила там обычную еду — невкусную и несвежую. Сопровождающая её собака Такса, хоть и не являлась штатной единицей в Минсвязи, тем не менее, частенько находилась вместе со своей хозяйкой и на работе, — среди посылок и мешков привычно торчал её длинный любопытный нос.

У дома она немного посудачила с женщинами, не обращая внимания на поскуливающую Таксу, потом медленно, по-старушечьи переступая ногами, и останавливаясь на каждой площадке, чтобы передохнуть, двинулась к своей квартире.

— Такса, Такса, — звала она отставшую собаку, — что же ты не идёшь?

Собачка скулила всё сильнее, но домой не шла, и хозяйке её стало немного не по себе... Дверь в квартиру была распахнута настежь, и Иеронимова, задыхаясь, прислонилась к косяку.

 

14

Человеческий организм Виктории (Виктора) Сергеевичей был устроен так затейливо, что ей (ему) приходилось скрывать себя за тем, в чём можно было больше прятать... У соседки Поэта всего было понемножку — и женского, и мужского, и именно мужское увидел расслабленный, но не отошедший ещё от дневного приключения Серафимович! Разум помутился в нём окончательно: с диким рёвом вскочил несчастный с дивана — минута всего и в сердце Виктории Сергеевны было направлено дуло ружья... Серафимович, вращая глазами, не понимая что творит, щёлкал курком и дёргал рукой, держащей незаряженное оружие...

— Ты не знаешь, — она старалась говорить спокойно, но волнение изменило её голос до неузнаваемости, — ты не знаешь, но т а к б ы в а е т, я...

Поэт щёлкал курком и тыкал стволом в её маленькие груди... Ей пришло в голову показать ему их, она раскрыла халат, но он заревел ещё громче, — бедняге стало ещё страшнее и непонятнее!

Тихо вошла мать. Они оба не заметили её, и трагедия продолжалась: крики, слёзы... В комнате потемнело и над красным ковром, висевшим над диваном, на выцветших до блекло-голубого синих обоях появилось белое Солнце.

— Ты сможешь это — убей Мика Джагера! — кричали Серафимовичу обступившие его со всех сторон коричневые спортсмены из трофейного журнала...

— Убей её — она неполноценна, она — урод! — кричали мускулистые акробатки, указывая ему на Викторию...

— Убей, убей!! Убей их всех! — кричали они все вместе...

— Убей всех этих ворон! — это уже отец, фальцетом, — заряжая ему ружьё...

На улице вдруг громыхнуло — раз, другой; сразу же забарабанил в окна ливень. Сырой ветер ворвался в комнату, в которой в разных позах лежали без чувств трое: обнажённая Виктория Сергеевна — навзничь, прикрыв рукой своей мужское, и выглядела она всё-таки как женщина, — угловатая и немолодая... Почтовый работник Иеронимова — у порога, с приступом, — губы её посинели, она почти не дышала... Серафимович стоял на коленях перед диваном, положив голову и левую руку на узкие бедра женщины, — в правой него было ружьё. Он спал...

Давно наступил вечер, но тёмное дождевое небо неожиданно осветилось: прежде, чем окончательно сесть на западе, раздвинув остывающими лучами тучи, выглянуло в последний раз жёлтое Солнце.

 

ЭПИЛОГ.

В квартире N33 будут найдены четыре трупа, — застреленные из охотничьего ружья иностранного производства известные в городке люди; поэт Иеронимов и Виктория Сергеевна обвенчаются в местной церкви и переедут жить к морю; Серафимович начнёт писать рассказы, — один из них, «Цепочка», получит в мире скандальную известность.

--------------------------------------

Опубликован в 2000 году в ПР

как «Убить Мика Д.» Николаслуга

 1    2    3

«Ракушечные холмы». «Быть Николаем Тарасовым». «Символ»

«Совершенно обнаженная девочка». «Немота звезд»«Засуха»

«Последнее слово». «Пропавший» — «Письма к сестре»

«Призрак осени». «Четвертая стена» — «Цепочка» — «Фейерверк»

Стихи — Рассказы — ГрафикаЭссеШутки и пародии

Авторский раздел на форуме

Альманах «ИнтерЛит.01.06». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1330 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

http://custoku.ru/ запчасти doosan купить запчасти.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com