ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Николай ТАРАСОВ


ЦЕПОЧКА

Рассказ

 1    2    3

 

6

К еде Серафимович был равнодушен, питался плохо, и мог целый день провести за чаем. Разносолы случались в доме не так уж часто, — мать, по большому счёту, готовить не умела... Банки с компотами и вареньем, заготовленные с осени, обыкновенно у них взрывались или плесневели уже зимой, никого не удивляя... Хозяйствование в доме велось всеми сразу и потому особого порядка не было ни в делах, ни в вещах, — мать была женщиной хлопотливой, но немного несуразной и за всем не поспевала.

Втайне от неё Поэт покупал у разных базарных тётушек пирожки с капустой, — что было для него лакомством, — и съедал их тут же, возле ящиков, укрытых тряпками. Хлеб целым домой никогда не приносил, — шёл себе по улице от магазина, уткнувшись носом в горячий, вкусно пахнущий батон, обгрызая на ходу хрустящую корочку. Лакомством были и картошки, печёные на костре, когда случалось ему быть в примыкающем к городу с трёх сторон лесу краснокожим индейским охотником. Блуждая меж деревьев, он сёк прутьями папоротник, серебряную паутину, кусты орешника, — и за ними — школьных учителей, притаившихся там со злыми, разукрашенными красками чужих племён, лицами...

Какую-нибудь дразнилку, задаваку с хвостиком и конопатым носом, он привязывал к дереву и хлестал её с особой страстью до тех пор, пока она не запросит пощады! В воображении своём, взрослея, он уже обнажал и рассматривал «её», но хлестал потом всё равно, — с ещё большим рвением.

Выходил к неширокой и неглубокой, прохладной речушке, в которой, стараясь не тревожить стайки маленьких рыбок, доставал со дна волшебно-красивые, в драгоценных прожилках, камешки. Дома эти камешки лежали у него в разных местах, но гляделись почему-то блекло и обыденно. Ах, как ненавидел он эти превращения в «блекло и обыденно» — всего и во всём!

По обыкновению, стесняясь толпы, ходил он по улице, опустив голову. Ему казалось, что все смеются над ним, и так, потупившись, он будет менее заметен... Всякий смех, раздавшийся рядом, всякий окрик, чьё-то ругательное слово Серафимович принимал на свой счёт — он уходил, вжав голову в плечи, — размахивая руками, наклонившись слегка вперёд, быстрой походкой. Мир, с которым ему приходилось общаться вне дома, состоял из ног, рук, женских фигур, собак, велосипедов, машин, — всего того, что он видел и рассматривал б е з б о я з н и. Каждый раз, когда впереди него обнаруживалась женская фигурка, по причине жары прикрытая лишь тонкой тканью облегающего платьица, он замедлял шаг, и, вперив взгляд, мысленно поглаживал колышущиеся бёдра, упруго подпрыгивающие ягодицы и стройные ножки... Ему совсем не нравились груди, — он не отмечал ни их размеров, ни прелести — даже если было видно, что они выставлены напоказ, — без лифа, под полупрозрачной полуодеждой... И совсем уже возбуждался, до неприличия, а иной раз до непроизвольного излива, — от маленьких, милых ему пальчиков на их ногах, с выкрашенными в цвет ногтями, — особенно в нежно-розовый или в лимонно-жёлтый.

Вечерами после таких встреч Поэт Иеронимов, какой ни на минуту не покидал мужчину Серафимовича, исписывал множество листов беглым, витиеватым почерком, в стихотворной форме возвращая себя в такие сладостные мгновенья... одновременно, рывками, перетекая непосредственно в одинокого мужчину. Часто его плотоядность ограничивалась желанием иступлённо целовать эти самые пальчики, — и желание это было чрезмерно, навязчиво и пугало...

Словом, натура у Серафимовича была страстной, но чуть странной; сознавая же у себя наличие разных пороков и считая их лишь своей прерогативой, он терзался мыслью о никчемности личности, усиливающейся год от года из-за бесполезности итогов литературного труда. С другой стороны, он бы мог прожить свою жизнь, — ни на что не претендуя, занимаясь незаметной работой, читая пыльные, немодные, непригодные для жизни книжки, ублажая стихами соседку и собаку Таксу... любя и ненавидя мир сквозь завесу странностей своего характера.

...Но судьба подчас вносит собственные коррективы, и Его Величество Рок, — с тяжким ли молохом, с сундуками ли, полными счастия, — стоит за каждым поворотом, за каждым уголком твоего Бытия.

 

7

— Хочешь ли ты и в дальнейшем нашей дружбы? — спрашивала уже в третий раз у насупившегося Поэта Виктория Сергеевна, сидя в кресле прямо и положив руки на подлокотники. — Всё грязь, грязь, грязь! — продолжала она, — пойми ты, наконец! Зачем, зачем ты связываешь себя с этой замужней, нечистоплотной бабой, — говорила она так, будто эта «баба» вовсе не приходилась ей родной сестрой...

Серафимович стоял в метре от пылающей гневом Виктории Сергеевны, с листочками в руках и приготовленной заранее фразой, так и оставшейся во рту и утонувшей в слюне, выделившейся от страха и раскаяния. За жёлтой шторой билась о стекло оса, открытая рама была в сантиметре от неё, но оса билась и билась, не улетая... Он готов был умереть от жгучего стыда, — слеза текла по его бледной щеке; вчерашнее приключение казалось ему страшным преступлением, а та женщина — исчадьем ада... Заплакала и его милый друг: голос её вдруг сорвался, она резко обхватила его ноги и прижалась к нему всем телом. Минуту спустя она подняла на него свои большие глаза, в которых стояли слёзы...

— Обещай мне, — зашептала она сдавленным голосом, гладя его бёдра, — обещай мне никогда больше э т о г о не делать! — она снова обняла подрагивающего из-за внутреннего холода Серафимовича... Пристыженный сочинитель, понимая, в какое болото он скатился, и как легко он может потерять единственного своего друга и советчика, готов было уже упасть перед женщиной на колени, но что-то отвлекло его...

Непонятное щекотание почувствовал прощённый, видимо, Поэт, — оно исходило из того места, к какому прижалась мокрыми губами Виктория Сергеевна. Непонятно и страшно было ему наблюдать обычно ровную и спокойную в поведении женщину. Может, от жалости, какой он никогда прежде не испытывал, может, от неловкости, но он сделал то, чего сам от себя не ожидал... Отбросив листы в стороны, он нерешительно положил руки на её голову, прямо на ровный пробор, и даже сделал попытку погладить Викторию Сергеевну по голове. Её реакция напугала его ещё больше: женщина, постанывая и шепча что-то, давясь словами, стала тереться лицом о недоумённого и напуганного Серафимовича, сжимая ногами его ноги... Уже не поднимая головы и силой удерживая Поэта одной рукой, для того, наверное, чтобы он не смог отступить или упасть, другой она спустила c него домашние брюки вместе с фиолетовыми трусами. Далее всё было как во сне: её холодные, длинные пальцы, её губы, её язык, — во всём этом, сладостно, замедленно и страшно двигался он, то проваливаясь в Викторию Сергеевну, то выскальзывая из неё... И всё это до тех пор, пока не наступил момент неловкий и стыдный, — душная волна накрыла его, руки, тщетно пытающиеся оттолкнуть, предотвратить исход, покрылись мурашками...

Он всё же вырвался и убежал. Бросившись у себя на койку и зарывшись лицом в подушку, Серафимович полежал так некоторое время, думая почему-то о коричневых немецких гимнастах, затаившихся, — до поры, до времени, — в старом чемодане, а затем заснул...

 

8

Неделю, не более, мог выдержать Поэт без творческого зуда: всякая новая история толкала его к письменному столу; бывало даже, среди пыльных мешков и фанерных ящичков заставали его с листочком бумаги и карандашом, с безумно-сосредоточенным выражением глаз, в полном отключении от рабочего процесса.

...Сон, в который провалился Серафимович после случая с Викторией Сергеевной, длился уже две недели. Он не мог теперь л е т а т ь в творчестве своём, — валяясь по выходным на кровати, не выходя в общий коридор из-за боязни встретить там своего кумира и ласковую утешительницу, смотрел бездумно в давно небеленый, закопчённый потолок. Впрочем, если и рождались иные мысли во лбу сочинителя, то к поэзии они отношения не имели: никуда до сих пор не путешествовавший гражданин Серафимович задумывал п о б е г.

Бродячий менестрель в поэмах и стихах; там же, по чьей-нибудь злой воле покидающий родной берег изгнанник, Серафимович, на самом деле, далее своего леса нигде не был. Кроме этого леса, Родина для него состояла из школы, работы, базара, да вот этого закопчённого потолка. Иному и этого бывает достаточно — на всю жизнь, да что греха таить, — и этот и н о й вдруг прозревает!

— Вы последний, мужчина? — спросила у него в очереди невысокая светловолосая женщина, тронув за локоть. Он, обернувшись, кивнул, пробормотал что-то невнятно и равнодушно, скользнул взглядом по её фигуре... Не надо было ему смотреть на её ноги — далее судьба круто изменила его жизнь: это был тот самый у г о л, за которым случается Всё...

Выцветшее белесое небо, базарные ряды, залитые горячим солнечным маслом, хмурые люди с сумками и пакетами, его собственная обыденная принадлежность этому жаркому дню — всё вдруг приуменьшило своё значение, затем замедлило ход, затем изменилось звуком и цветом, будто он ушёл под воду, и туда, в глубину, падала следом Она...

Он смотрел на белые, стройные ноги женщины, точнее, на пальцы ног, и не мог уже отвернуться... Маленькие, ровные, нежные пальчики, с розовым лаком ногтей, были не столь ухожены, сколь взлелеяны самой природой!

— Ну же, продвигайся, юноша, — теперь она назвала его юношей...

Он стоял, опустив голову, покраснев, и, кажется, не дышал. Обладательница самых красивых ног на свете проследила за его взглядом... Нет, не узенькая золотая цепочка на щиколотке левой ноги лишила его разума! Странный человек смотрел именно на пальчики, переводя взгляд с ноги на ногу.

— Красивые, какие красивые, милые пальчики, — шептал Серафимович, держа двумя руками клеёнчатую сумку и прижимая её к груди... Выглядел ли он в тот момент дурачком — сказать так о нём с полной уверенностью было нельзя, — мало ли бывает в жизни мужчин подобных ударов. Другие становятся дурачками и в более прозаических ситуациях, если говорить о влиянии на нас женщин, — причём — на всю жизнь! Он же просто не мог сдвинуться с места, он уже две минуты был наедине со своей нежной мечтой, и ничего более ему не было нужно. За ними никто не становился, а они так и стояли, — вдвоём, возле ящиков с абрикосами.

Первой опомнилась женщина: заглянув ему в глаза, потрепав его щеке, она тихо, но властно сказала:

— Сколько тебе? Я возьму, а ты — подожди меня там...

Далее счастливый Поэт, дрожа всем телом, — даже зубы у него выбивали чечётку, шёл за нею с двумя сумками, наполненными спелыми оранжево-красными плодами. Шёл долго, причём не понимал, где находится, — смотрел на её ноги в лёгких сандалетах и больше ничего не видел. Если бы у него получилось сейчас потеряться в толпе, — не сразу бы и сообразил, где находится, да и не понял бы, кто он сам есть...

Они дошли до какого-то дома, вошли в подъезд, и поднялись на технический этаж. Стая голубей хлопала крыльями за разбитой, перекошенной дверью, ворковала свои глупые песни, посвящённые, конечно, лету, еде и любви, а Серафимович стоял на коленях и целовал пыльные пальчики женщины... Она же, опёршись спиною о стену, ела абрикосы, или делала вид, что ела. Лицо её покрылось пятнами; всякий раз, когда мужчина захватывал какой-нибудь пальчик в рот и нежно посасывал его, она застывала и закрывала глаза.

Никто не учил Серафимовича этой науке, даже похожие упражнения Виктории Сергеевны в тот странный день не оставили у него ничего, кроме чувства неловкости... Тем не менее, ощущая сладостную невесомость, он — это было впервые, — уверенно делал то, чего хотел...

Некоторое время спустя она подняла его с колен, но вниз они пошли после того, как разомкнутое колечко из её пальцев, липких от фруктового сока, однообразно, но приятно подвигало напряжённого мужчину и превратило его этим в расслабленного Поэта...

— А ты н и ч е г о, — сказала она ему и снова потрепала за щёку и впервые он посмотрел ей в глаза, — не дрожа, не смущаясь, без слёз.

«Завтра в два квартира тридцать три дом где библиотека», — повторял на телеграфный манер осчастливленный Поэт, бегущий домой, размахивающий сумкой, — «завтра завтра завтра — эхом откатывалось от стен и прохожих.

Собака Такса, при виде Серафимовича обычно прячущаяся под кресло, на этот раз, собачьим своим нюхом почуяв перемену в настроении человека, подошла к нему боком, виновато поглядывая и махая хвостом...

— Что, Такса, как жизнь твоя? — вопрошал, может, даже и не у неё, довольный целовальник неизвестных женщин, пританцовывая при этом под музыку, фанфарами звучащую в его просветлённой голове.

Но, приглаженная ещё помнящими тепло и бархат кожи Женщины руками, Такса почему-то отвернула морду, заскулив беспокойно и печально.

 

9

Непонятной, невозможной была ещё одна странность у нашего героя: приверженец высокопарного стиля, всяких там «нимф и эльфов», «о, мой Рок, ты исподволь меня заводишь в дебри», «к чему твои рыданья, милый принц», «тем, кто отмечен Божией печатью»...и прочей анахронической хренью, Поэт Иеронимов странным образом сочетал его с любовью к хулиганской группе «Rolling Stones». К примеру, — Fingerprint File, — даже не Angie, — это можно было бы объяснить меланхолической мелодией и относительной лиричностью текста, ввергала его в мир звуков, действовавших на него подобно наркотику...

Странные телодвижения, за пластикой каких легко угадывалось эротическое начало; безмолвные языческие мольбы неизвестным никому, кроме него, богам; отрешённость и ярость одновременно, — нет, в такие вот минуты он не был ни Серафимовичем, ни Иеронимовым... Переводя со словарём тексты их песен, насколько в них можно было вникнуть, разобрав гортанные, гнусавые вопли на отдельные слова, Поэт всё больше склонялся к мысли, что не только его маленькой Родиной, но — всей Вселенной движут животные инстинкты. Поэзия же — лишь прикрытие, туман. Или, — серпантин, иллюминация, маска...

Мокрый от пота, усталый, но ещё не л ё г к и й, мужчина шёл в душ, где ему не надо было даже представлять какие-либо тела, — он освобождался уже тем, что в пике, в высшей точке, заканчивал танец, соединяя с водой расплавленное олово. Когда же дребезжащий решётками магнитофон извлекал из своих запыленных недр темы «Black & Blue», Поэт просто переходил на писание порнографических поэм, — и здесь на него оказывала своё пагубное влияние растленная музыка патлатых нигилистов.

 1    2    3

Детальное описание тут: устройства плавного пуска серии - все подробности на нашем сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com