ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Николай ТАРАСОВ


http://www.interlit2001.com/forum/forumdisplay.php?f=239

РАССКАЗЫ

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО

«А на просцениуме делалось вот что: играли пьесу актёры, по роли своей нежно любящие, хотя и не без грусти непонимания, не умеющие толком в ней, в любви, объясниться. На самом деле имели они не то, чтобы отвращение, а ненавидели друг друга за никчемно прожитые в театре годы — до степени смертоубийства. тошнотворно цепляя губы о пахнущее нафталином реквизитное платье. Стараясь не встречаться глазами, чтобы не забыть текста, они исполняли свою работу, внешне ничего не меняя с каждым спектаклем, но внутри...

Вот она садится на сидящего артиста, спиной к залу, и, «вскричав от страсти», пальцами раздирает ему узкие губы, чтобы, прижавшись, незаметно плюнуть в рот официальному мужу. Рассвирепевший, он кричит так, что слышно и на задних, лузгающих семечки рядах, кричит, выплёвывая змеиную пену женской слюны, давя её соски под несколькими слоями накрахмаленной ткани железными, тренированными многолетним исступлённым онанизмом пальцами:

— «Ни вечерами, ни в полдневный час, с тех пор, как вы однажды проникли в тайну негасимой жажды, я без фаты уже не видел вас...»

— «Горе мне! Что я делаю? Что терплю?» — вопрошает актриса в глубине себя, в глубине своей всю жизнь играющая один и тот же спектакль, — морщась от невыносимой боли, в попытке высвободиться из крепких объятий психа.

А тот, не растерявший ещё определённой силы и ловкости, и впрямь уже внутри, сдвинув в сторону застиранное бельё её и почти порвав на себе нечто среднее между панталонами и спортивными брюками...

В относительной тишине раздаётся скрип русской дачной скамейки и звуки борьбы, то бишь звуки, сопутствующие единению героев. проще — совокуплению.

По замыслу режиссёра, смешавшего в кучу Петрарку и Чехова, здесь, кроме загадочных вздохов, перемежающихся со страстными вскриками, от неё более ничего не должно исходить, но она не сдерживает себя и злым, срывающимся шёпотом, дрожа подбородком и закатывая глаза, объявляет ему и первым рядам:

— Дочку, скотина, ты больше не увидишь, понял?

— Детей моих ты больше не увидишь, и не надейся! — вот мощнейшее оружие женщины, её защита, жупел, — во все времена, во всех пространствах, на всех сценах!»

 

Он подумал немного над этим неприятным словом — «жупел», но решился оставить его, и довольный получившимся рассказом, лёг спать. За стеной, в спальне, похрапывали жена и дочь, за широким окном его кабинета шёл снег...

 

О, будни чёрные любви:

Сосут сосудов сушь на доньях...

Любовь ушла — и се ля ви,

А визави — и пьян, и злобен.

Несвежих шорохи обёрток,

Так понукающее «ну»,

В чертополохах из увёрток,

Не кончив, вновь отдаться сну...

Под утро, болен и неволен,

Под спич будильника, в руке

Зажать звенящей колокольней

То, где все мозги в дураке.

 

Наверное, ему приснилось это стихотворение, — ну не могли же, в самом деле, горланить такое редкие пьяные прохожие, бредущие от ресторана по двору их «высотки»!

Не просыпаясь, он подумал о том, что это «сосут сосудов сушь» удивительным образом гармонирует с только что написанным рассказом.

«Надо сейчас же стиш записать, иначе...» — но это был сон, а во сне он был таким же необязательным, как и наяву, в жизни.

Ему здорово повезло в этой жизни, — на днях он получил через инюрколлегию в наследство крупную сумму, и это позволяло, наконец, заняться своими рукописями. Заброшенные, никому не известные творения — стихи, рассказы, повести и даже незаконченный фантастический роман, — всё теперь ждало перемены участи...

Жена была счастлива тоже, но по-своему: если честно, её никогда не занимало творчество, — по её мнению, всё это была пустая трата времени и средств. А перемену участи она видела обыкновенно, как всякий обычный человек, на какого свалилось нежданное богатство. Её странную напряжённость, задумчивость в эти дни он списывал на заботы и расчёты.

В связи с наследством, он рассчитывал теперь и на улучшение отношений между ними: поблекшие, стёршиеся временем и бытом чувства должны измениться, получить свежее дыхание, расцвести... Чудак, он не понимал многого, многое не видел, и хотя ревновал (не без причины), но плыл по течению, был терпелив и покладист, — разве что в рассказах своих превращался то в мачо, то в монстра.

Действительно, нам всем иногда не хватает таких превращений, но пишущим всегда легче — они живут своими героями...

 

Падающий снег, по-весеннему липкий и мягкий, накрыл тёмную, безлунную ночь; в неё серо и зло глядела чёрными окнами «высотка».

Положив ему на голову стопку рукописей, она, размахнувшись, ударила по ней обухом кухонного топорика. Открыв раму окна, отчего на паркет осыпалась маленькая горка снега, она потащила обмякшее тело к подоконнику... Уже вытолкнув его, женщина, поскользнувшись на тающем снегу, сама чуть было не вылетела следом, но вывернулась.

Сочинитель упал тихо, будто и не падал вовсе, а порхал вместе со снежинками.

Внизу, под белыми ветвями берёзы, стояли два сильно выпивших мужика, свернувшие с дорожки по нужде.

— Во, блин, — сказал один, — глядь, чево?

— Да что-то шепчет, — ответил второй.

Они наклонились над ним и услышали его последнее слово:

— «Занавес!» — вскрикнул он, и умер.

ПРОПАВШИЙ

Рассказ

И на горизонте далёком паруса нет...

(из песни)

Пуст горизонт... Нет и моря, как такового: если бы туман, — нет тумана! Стоишь на высоком, ветреном берегу, вглядываешься в пустырь пред, — нет моря! Шум прибоя явственен: пенная волна о камень скальный бьётся, пляжные голыши с вздохом надрывным ворочаются, — а нету моря! Куда ж ты делось, в какие отливы исчезло, в какие бездны стекло?

...Лоджия, как лоджия, — такая себе яхта: доскою сосновой оббита, потолок окрашен голубой краской, широкий поручень, на какой удобно локтями опереться, всматриваясь в просторы громадного пустыря перед домом... Плетёное кресло, плед. Штурвал самодельный на стеночке, часы в нём вмонтированы, — тикают, стрелки вертятся, — но против ходу Времени... Дубовый сундучок тут же, — почти вся зарплата в нём: очередная бутылка дорогого виски «Вайт Хорс», дань привычке давней. С третьего стаканчика шотландской «Лошадки» начинает покачивать палубу...

— Виктор Степанович, как дела?

— Коля, ты, что ли?

— Ну, я... А ты где?

— Сангарским проливом иду... Нет, ну ты даёшь, пропавший, ты откуда звонишь, — из порта?

— Нет, с лоджии звоню...

Он кладёт трубку, он в сердцах бросает трубку, он клянёт глупую свою привычку обзванивать корабли — знал бы ты, капитан, где эта лоджия! Семь тысяч миль, семнадцать долгих лет... Всё, человечище, отползал ты слепым дождевым червем, отлетал капустной бабочкой, — вне солёных морских барханов, вне стихий голубых... Годы не оставили в памяти ничего, кроме далёкого, призрачного берега; шум вот ещё в голове — давление зашкаливает... Пуст горизонт... пуст, пуст, пуст! С тех пор, как... Господи, что за счастье — этот пустырь перед домом! Хоть какое-то, но пространство! Несколько гаражей, в одном из них и его старая машина; футбольное поле без ворот, кочки, топь, редкие деревца, собачья школа по субботам, загорающие на летнем солнышке дамочки, и дома, дома — далеко! Там, где небо укладывает облака на плоские крыши бетонных высотных жилищ, там, где тусклый свет окон сливается с малиново-оранжевым закатом — там ничего для него нет! Один ровный, гладкий горизонт... Стоит только прищурить глаза и исчезнет даже бензиново-мутный городской воздух! Качается борт под монотонный плеск невидимых волн...

Приморский бульвар семнадцати лет тому назад: в далёком островном городке у него тоже был угол, и лоджия — обыкновенная лоджия на последнем, шестом этаже, и кресло, и плед, и обыкновенный вид на порт, на океан и на будущее...

— Диспетчер? Скажите, а «Ильинск» скоро пришвартуют?

— Нет, девушка, не скоро... Штормит, Вы же видите, все пароходы от причалов отогнали! А Ваш — вообще не в очереди!

Вбежать бегом на самый верх, поставить сумки на коврик перед дверью и с колотящимся, взрывающимся сердцем позвонить в дверь: — Лена, открой же, это я!

А за дверью, за хлипкой фанерной дверью, — шёпот, суета, и — тишина; даже счётчик электрический, и тот резко сбавляет обороты мерного колёсика и останавливается.

Моряк по металлической коридорной лесенке быстро лезет в люк и на крышу, бесстрашно становится на карниз, прыгает с него на козырёк, с козырька опускается на руках на перила лоджии. Дверь приоткрыта, и он появляется в комнате, как серафим — теперь испугавшийся, задрожавший...

— Здравствуй, Лена! Удалось вот, на лоцманском катерке... А это... кто? Любовь, — серьёзная штука! Любить — жалеть, лелеять, внимать, жаждать, обладать. Жалеть и лелеять — более всего, сильнее всего, рассудку вопреки!

Рассудку вопреки:

— Да найдёшь себе ещё сотню таких, Коленька!

Дым табачный, рюмок звон, говор и гомон, как в общей бане, манкая музыка, резиновые, похотливые лица, — кабак!

Кабак: липкая кожа оголённой спины, прохладные руки, обвившие шею:

— Да знаю я твою Лену, — что ты, глупенький, в ней нашёл?

Нашёл, ныне: губы в помаде, пахнущие «Вригли Спермент», поцелуйная жвачка, длинные, мягкие груди, медленно стекающие по коленям, новая, округлая и плоская, луна — ристалище и вместилище его злобы и отчаянья... Давай, давай, ещё, ещё! Фрикции фикции... Реквием по обманутой любви — чувственные, ненасытные, порочные рты у катящихся камней громыхающей ночи! «Сатисфекшн»... Что же ты плачешь, дурачок? Куда же ты?

Куда ты? Железный вагон, путь-дорога, облепиховое масло одиночества... Цыганка-мамка у вокзального буфета: «Несчастный ты, парень, жениться тебе надо — ещё раз!» Инспектор паспортного отдела: «Может, на мне?» Девочка в коротком платьице на полустанке: «Вот, возьмите клубнику, бесплатно». Сладкие девичьи ладони — Муза моя, не бойся, — это просто спасибо тебе, прощай! Десяток лет в движущемся доме, десяток пресных, написанных для себя книг... Какой-то очередной город и — остановка. Дальше — невмоготу. Толпы домов, дома толп, пока не увидел этот, на краю города. За ним — болотце, лес... и с шестого этажа — пустынный, безлюдный горизонт.

Яхта-лоджия. Зыбь. Лошадь белая скачет по шотландскому узору жизни: работа — выходной, женщина — пустота, выпивка — похмелье... — Вот ты где, дорогой, — тяжело же было тебя вычислить! Знаешь, у меня теперь свои пароходы, — кадров проверенных мало! Пойдёшь? Собирайся, приятель!

Был ли звонок? Был! Оттуда, из другой жизни. Вот он, голос на кассете... Ну, за тебя, капитан! Будем! А как же семнадцать лет? История глупости? Пропавший, пропащий... Стрелки другого времени. Туманный, призрачный горизонт. Там, за ним, — шторм. Любить и лелеять? Жаждать и обладать! Быть?

«Ракушечные холмы». «Быть Николаем Тарасовым». «Символ»

«Совершенно обнаженная девочка». «Немота звезд»«Засуха»

«Последнее слово». «Пропавший» — «Письма к сестре»

«Призрак осени». «Четвертая стена»«Цепочка»«Фейерверк»

Стихи — Рассказы — ГрафикаЭссеШутки и пародии

Авторский раздел на форуме

Альманах «ИнтерЛит.01.06». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1330 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com