ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Николай ТАРАСОВ


http://www.interlit2001.com/forum/forumdisplay.php?f=239

РАССКАЗЫ

РАКУШЕЧНЫЕ ХОЛМЫ
песня-быль

Ах, какие снега на Хоккайдо! Манящие чистотой белые округлые сопки, одна к одной, лежат фигурою женскою: глянь — вот груди, вот бедро, вот ещё что-то — ёлками в распадке.

Всего лишь пролив преградой!

Дотянуться до белых холмов — бежать — сейчас же, из сухой, пахнущей мазутом и дымом костра травы анивского мыса.

Заходящее солнце прячет себя за малиновые воды; свинцовые борты пограничных катеров поднимаются на его стремительно ускользающих лучах; увеличивающиеся тени от мачт и антенн чёрными заградительными сетями цедят студёный воздух моря — от горизонта и до курсантских ботинок.

«Спой же мне, милая», — шепчет он ракушке и прикладывает её к уху.

Разве скажет он кому-нибудь, разве признается, хоть под пыткою — ч т о  слышит сейчас, ч т о  шепчет ему она нежным голоском сквозь колдовской эфир?

«Белым снегом я тело твоё укрою нежно, растаю и побегу ручейками по возвышенностям твоим...»

Он встаёт и, поцеловав ракушку, наполненную девичьими вздохами, разбегается и взлетает над ледяным припоем.

 

Я когда-то уехал к подножью горы Фудзияма,

к чуждой хижине духа и в духе непознанной драмы:

Куросио-теченье, за край, унося, возносило,

но курилось шугой и крутило в ничейных Курилах.

 

Амбразуры щетинились, доты стреляли по звёздам,

и казалось, дороги туда мне найти невозможно —

но Хоккайдо вошёл, словно меч, золочёный ругундо,

в перебежчика плот, направляемый радио бунтом...

 

Земля чужая, манящая не проспектами глянцевыми, не полными лавками, не салонами массажными, — чем? Может, в одной из жизней своих был он самураем? Или мостиком перед дворцом императорским?

Священная Фудзи, Сад камней и цветение Сакуры...

Земля чужая, манящая... Сколько до неё по морю на моторной лодочке нестись изменнику Родины? Сколько раз его убивали так — пулемётной очередью по борту и — дырок, дырок, — доплыви потом, доберись до... Сколько раз вытаскивали из щелей — в штабелях брёвен на палубах коммунистических пароходов «Ряжской», «Тоболин», «Селенг» и других, сбрасывали за борт, будто и не имел он видов на жизнь, в том числе и на ту, с девушкой в кимоно, что так подчёркивало её загадочную женственность... Девушкой из ракушки.

 

Дотянуться до белых холмов...

Пройтись по целинному для него снегу, раздвинуть бамбуковые занавески и, разувшись, войти.

— Слышали? — будут говорить бабушки, — у Марумото-сан зять! Русский моряк! Будто мало им наших северных территорий! Юсико с ума сошла!

 

Я уехал совсем, но не стал в одночасье японцем,

хотя часто бывал под матерчатым кругом из солнца,

хотя часто с собою сражался слугой-самураем...

я уехал туда, где застрял между адом и раем.

 

Там я поле прошёл, пока жизнь убегала из плена,

там иголку нашёл — в стогу дымного сена Вселенной,

там я душу продал, гладя ангела с розовой свечкой,

и в себе разменял домик гейши на кость под крылечком...

 

Дотянуться до...

Теперешний, затерянный — в земных океанах, потерявший — и ракушку.

Сколько раз, отверженным даже и в чаяниях, решал он взмыть над леерами — и сгинуть, пропасть. Да выплыть, может, где-то, но только совсем другим и в другом времени...

Но кидало от волны к волне — прежним поплавком, и неумолимые птицы пограничья всматривались в давно мёртвые глаза, а ему казалось — жив. И напрасно пыталась освободиться от сетей прошлого озябшая душа, и другой, выплывший и бездушный, смеялся над ним из зияющей пустоты другого Времени...

 

Якорями жонглёр, да и попросту в дух сумасшедший,

я тихонько снимусь и уйду в сине море надежды,

и приду, как когда-то, к подножью горы, но не Фудзи,

и спою эту песню — вершине, — не чуждой мне Музе...

БЫТЬ НИКОЛАЕМ ТАРАСОВЫМ

...Снова он читал разных поэтов, и снова убеждался, что пишет другое! Может, не поэзию? Не лирику, точно! А что тогда, и к каким жанрам отнести его жалкое творчество? Мучаясь в неведении, в неизвестности, доходил в своих муках до полного отрицания какого ни было в себе таланта и рад был всяческому торможению в писании. Дни и месяцы без раздумий черкания на белых страницах всё увеличивали счёт; с печалью, а то и злорадно думал он о наступившей кончине вдохновения, а, всматриваясь в былые строчки, видел в них серое, никчемное, ненужное никому упражнение духа. Жизнь была другой, люди вокруг него были другими, и с приходом понимания этого происходила констатация факта: он сам, в своей воображаемой сфере эго, был другим, а стало быть, — чужим для своих же, истекающих кровью и слезами строчек...

Что тогда эти его стихи, и от имени кого написаны они, если он стыдился признать в них своё внутреннее «Я», размышляя «по другому» и так, как все? Наверное, он не любил свои стихи — все, от первого и до последнего, и стихи не любили его — он смел сравнивать их с другими и сомневаться в их праве на существование!

...Время шло, да что время — уходила навсегда Муза, возненавидевшая его за попытку променять талант быть поэтом на талант жить! Он же, в метаниях между тем и другим, сыпал ещё на раны соль недооценок и пережимов...

Издать книгу за свой счёт, отсылать рукопись в редакции, знакомиться с нужными людьми — ничего не хотелось художнику слова. Лень, либо неумение продвигать себя, всё равно, — прозябать в неведении на свой счёт было лучше, чем вдруг оказаться несостоявшимся поэтом. Не верил он и в этакое «однажды»: вот, кто-то, вдруг, и... Ему хотелось, конечно, чьих-то ласковых слов, откликов, восторженных эпитетов, но опасался Поэт, что от настоящих ценителей и критиков услышит лишь сквозьзубье трезвых уничижений, в лучшем случае — неискренность пожеланий и напутствий... И страстью странной томился он — непознанным быть, и наслаждался этим томлением...

С возрастом же пришла к нему совсем уже глупая идея: никто и ничего не даст ему — ни классики литературы, ни разношёрстные современные братья по перу, ни философы, ни гении всех времён и народов... И ещё: всё просто в мире, однообразно и не ново, и всё зиждется на инстинктах и инсинуациях! Художники слова — есть мастера тривиальное, земное, натуралистическое превращать в Высшее, а поскольку с методикой таких превращений наш герой был знаком и умел, хотя и не был циником, то отсюда и муки.

Дни и годы... Зачем же тогда Всё, — всё чаще задавал он себе сакраментальный вопрос, а, может, сакральный, а, может, не вопрос вовсе... «Зачем же тогда?» — являлось уже кредо и объясняло в нём всё. И этим он был и есть в жизни...

СИМВОЛ

— Добрый Вам вечер, девушка! Разрешите побеспокоить — поставлю-ка я под своё место сумку... А пакетик — на стол! Знаете, еле успел к вагону, а всё потому, что... Я до вокзала ещё и автобусом, от Синьковки, — дача там у меня, домик деревенский, от родителей достался. Вот, оставили наследство, так оставили! Не знаю, кому и продать пенаты родные — всё в них в запустении, деревенька, конечно, в красивых местах, тишина, покой, но уж больно долго добираться... Вы не против, если я перекушу? Так, где тут у меня, простите, яйца? А колбаска ещё с города осталась... Я немножко выпью, не желаете присоединиться? Впрочем, пойло редкостное, не советую! В дорогу я обычно коньяк беру, но уж простите — кончилась благодать! А в деревне какие напитки, известно... Вчера принесла соседка, не утерпел, попробовал, — голова теперь... Ну, будем здоровы!... Крепка синюха из Синьковки! А мы её помидорчиком солёным! Она из нас парком, а мы её хлеба куском! Ну, кажется, осела... Давай, красавица, я шторы раздвину, а то темновато как-то... Ба! С вами всё в порядке? Как вы себя чувствуете?...Боже ж мой, да она не дышит! Мертва, а? Совсем мертва! Да что же это такое!? Убийство, что ли? Проводника позвать, милицию... Сейчас же набегут, тебя, бедную, с поезда снесут, и меня вместе с тобой ссадят, разбираться будут, следствие вести... По мордасам могут надавать за то что пьян, в подозреваемых, может, буду... Дома, жене, как объясниться? Не поверит, что случайность вышла в дороге, так, мымра, и скажет: вечно с тобой пакости всякие, любовницу до смерти загонял, что ли?.. На работе засмеют, до самой пенсии коситься будут... Смотри, будто спит, лицо только бледное! А я с ней беседы веду... Кто там, по коридору... Вдруг зайдёт? Защёлку! Нужно беседовать и далее, вслух, на всякий случай... До самой станции, а там тихонечко выйти — пусть разбираются!... Отчего же ты кончилась, моя красавица? Ну-ка, блузку расстегнём, — нет нигде дырок, и крови нету! И не задушена, вроде бы... Смотри, груди какие твёрдые... В соку девка, в соку! Может, отравлена? Надо своё допить, докушать, а то... Давай, Витенька, полный стаканчик, не обижай! Ну, да будет с тобой царствие небесное, милая попутчица! Хорошо тебе, сейчас, небось, да под стук колёс, а там, за шторками, есть ли жизнь, а? ...Ну, ещё одну, прости, господи, за такую тебя... Какие бабёнки умирают, а моя — хоть бы что! Всё жалуется Таньке, что одинока, нелюбима, — знала бы, дура, про Таньку! Воровайка, завистлива и подла! А ласкова — до самой тошноты, да вот покуда? Хлюпало, пукало, да костями стукало! Сколько ещё той езды осталось? Хоть такой, но милостью попользоваться! Молодые уже и не смотрят! Вот ты, девушка, наверное, и в расчёт меня не приняла, — вам теперь деньги давай, что же, цену своей свежести знаете, понятно! А может я получше твоих жеребцов буду, а? Старый конь борозды-то... Да какой я старый... Да вот конь ли? А знаешь, какой я раньше был? Мне супруга, обычно: «козёл ты, уймись уже», — а мне всё мало! Так она всяческих причин корзину — не могу, устала, болит, или — не в мыслях скакать с тобой, потому как дети нездоровы... А мне что? Жизнь идёт мимо, а она в другую комнату! Да плачет ещё, обижается! В бутылку заглядывать стал, дело обычное! Выпьешь граммов четыреста, а она опять в слёзы!... А помнится, как мы с ней таким же люксом ездили в свадебное путешествие, так соседи за стенкой этой хлипкой, тоже пара молодых, такое вытворяли! И та молодуха всё кричала на весь вагон своему: «Козёл! А ещё раз, слабо?!» А я завидовал... Была ли у них любовь, не знаю, — но я завидовал этому — «а ещё раз»! Призывное такое, задиристое... Потому как всегда хотел и сейчас хочу, чтобы мне так кричали!.. Танька, спрашиваешь? А что Танька, — не люблю я её, — сидит рядом со своей давней, лучшей подругой, глазами правдивыми смотрит на неё, не моргает даже, а мне, мне — стыдно! Ну да сам виноват... Ты извини, в дороге легче всего душу раскрыть, — прибыл поезд на конечную станцию, встали, случаем попутчики, и вышли вон, чтобы никогда больше не встретиться! Вот с тобой тут, — и знаешь, в первый раз с такой беседы веду! Ну, слушай дальше... Что ты говоришь? Спала, не слушала? Дело молодое, конечно, наверное, всю ночь танцы танцевала? Ой, подожди... Ты же... Слушай, так ты живая? Живая?! Что только не покажется в подпитии — гадость водка! Или нет, обманываюсь, мертва!... Да что это я, — пульс прослушать и всё! Ох, и груди у тебя, дай-ка, ухом приложусь... хороша ты, Маша, да... Не пойму что-то, — это у тебя сердце стучит, или у меня через ухо выскакивает? Если ты жива, смотри, со мной не заиграй! Так ножки тебе, куколка, и раскину! А если... Шторочки-то, обратно!... Что это ты делаешь, Виктор Степанович? Ты сначала разберись с этим твёрдо, а пока руки-то убери, убери!... Ничего не пойму, — снится мне это, что ли? Бред какой-то! Не хватало ещё некрофилом стать, хотя дома баба тоже не особенно шевелится... Слышишь, ты, символ семейной жизни! — не шевелится! Вот так и с супругой я наши последние годы беседы веду и в спальне общаюсь! Понятно тебе? Дай-ка я тебя к стенке отверну, да одеяльцем прикрою... Символ! А сам-то, хорош, — может, без сознания она от чьей-то бессознательности... Может, от нелюбви уснула летаргическим сном? Эх, женщины! Попутчицы наши... Ребро Адамово! Меня вот Бог сотворил, а вас кто? Жену мою, тебя, Таньку? Я и творю, на свою дурную голову! А что выходит? Выходит так, что я за тебя в ответе, раз Бог не с тобой... Брр! Поговорили, полюбезничали, что же! Ни сказать никому нельзя, ни в церковь сходить! Я вот уже спрашивал тебя, есть ли жизнь за шторками этими... Для меня — нету! Тоже нету, понятно тебе? Смотри, трезветь начал — что значит случай! Да вот он уже и город! Ну, что же — прощай, хорошая! Или до свидания?..

«Ракушечные холмы». «Быть Николаем Тарасовым». «Символ»

«Совершенно обнаженная девочка». «Немота звезд»«Засуха»

«Последнее слово». «Пропавший» — «Письма к сестре»

«Призрак осени». «Четвертая стена»«Цепочка»«Фейерверк»

СтихиРассказыМини-эссеСтиходрамыГрафикаШутки и пародии

Авторский раздел на форуме

Альманах «ИнтерЛит.01.06». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1330 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Ремонт бытовой техники в москве ремонт мелкой бытовой техники москва.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com