Март
Лес еще молчит и спит.
Но учуй — в полянах чистых
марта, слабый в первых числах,
испаряющийся спирт.
Cок уже толкнулся вверх
по древесным по волокнам,
В небе ясно — лишь волОк там
легких облачных помех.
Скоро — гибкие ростки,
выброс их мгновенный, зримый,
скоро — крик любви звериной,
птичьи зовы и свистки.
И в тебе самом, дружок —
человек слегка разумный, —
зазвучат синичий зуммер
или ангела рожок...
То есть, ты не умер — жив,
воздух густ и наст проломлен,
март, как истина, промолвлен
и влечет, как миражи...
То есть все-таки весна
в сферах внутренних и внешних...
Хмель воздушных токов вешних...
Хорошо-то — мать честна!..
* * *
Весна наступила!
Растаяло зло.
Мы вырвались, выжили, нам повезло!
Забилось, запело, завыло вокруг,
заворкoвало. Мы поняли звук.
И твари земные, и божьи рабы,
услышали зовы весенней трубы!
И вняли, узнали и приняли знак
для вешних, для вечных, для брачных атак.
Рванулись друг к другу сквозь бред и репьё
Венерино зеркальце, Марса копьё.
И — шерстью по шерсти, по перышкам — пух
и — скрещены шеи, и — выдохнут дух.
И — бегом оленьим, и — страстью горбуш,
всей силою плоти, всей волею душ.
— Люблю! — шепчет в поле убогий инсект.
— Люблю! — разливается в просеках свет.
— Люблю! — воет волк и роняет слюну,
впиваясь клыками в густую луну.
И мы с тобой тоже, обнявшись, плывем,
вращаясь, как щепочки за кораблем...
По ложам измятым, над ложью и ржой
по мяте, сливаясь душою с душой...
По жилкам, ложбинкам, по родинкам всем.
Как раньше я жил-то, и был-то я чем?
Под пение птичьих альтов и виол —
по бархату дёсен, холмам альвеол.
По крови, раздевшись до самых сердец.
Над прахом империй и злых королевств.
И — сердцем по сердцу,
и — нервом о нерв,
по свету, по ветру, по кончикам верб...
Омытые потом, как росами, мы
рассветами синими, розовыми,
лежим утомленные счастьем своим...
Красивого сына мы скоро родим.
Прощеное воскресенье
Я виноват. Я что-то повредил.
Своим телодвиженьем неуклюжим
я что-то поломал или нарушил —
баланс, ранжир, соотношенье сил.
Я виноват в убийстве муравьев.
Из-за несоразмерности огромной
я их давлю с привычкой многотонной,
не замечая гибнущих миров.
Я виноват, что даже запятой
передаю волненье по цепочке,
которое в определенной точке
становится конкретною бедой.
Я виноват. Я виноват. Я виноват
в том, что кого-то мог спасти от стаи,
но, испугавшись, спрятался за ставни...
Как твои руки, братец мой Пилат?
Я виноват как индивид. Еще
я виноват как представитель вида,
что этим видом столькое убито,
что вряд ли будет этот вид прощен.
Я виноват и сто, и сотни крат
в том, что убог, труслив, несовершенен.
Еще до совершения движенья
я знаю, что в нем буду виноват.
Простите — таково уж естество —
кого уже, кого еще уважу —
обижу, оттолкну или измажу,
убью нечаянно, не ощутив того.
Господь, что ты затеял надо мной?
Зачем в вину уводишь, словно в топи?
Скажи, Господь, коль я — твое подобье,
то как ты сам-то с этакой виной?
Не отвечай. Я для ответа мал.
И с каждым мигом жизни убываю.
Прости меня! Молю и уповаю.
Чтоб ты на мой вопрос не отвечал.
* * *
Зое
Ты не корми меня этой лапшой —
«еще повезет» и про «небо в алмазах».
Я все понимаю. Я мальчик большой.
Я самая грустная лошадь в пампасах.
Где-то какие-то звездочки есть,
но, в основном, все бетонно и серо —
гири, безмены, стандарты и меры.
И не прорваться. И не перелезть.
Воли чужие, чужая корысть
Крутят меня в этом маетном круге.
Дергают нитки умелые руки.
Не оторваться...
Не перегрызть...
Или не лошадь? —
Плешивый кoйот...
Птица линялая с гузкой обвислой...
Знаешь сама ведь, что не повезет.
Бобик издох — и вся аста ла виста...
Надо с добычей тащиться в нору.
Надо кидать в эти клювы личинки.
Кран починить...
Сапоги из починки...
Я починю...
забегу...
заберу...
Но про лапшу —
так не будет лапши...
Ты от всего упасешь и избавишь
Чаем, молчаньем, струеньем души.
И не предашь меня,
и не оставишь.
Спят спиногрызики.
Долог наш чай.
Ты мои волосы гладишь ладонью.
Возле Тебя я как возле ручья
с самой живою и доброй водою.
Как меня любят и как я люблю...
Спрятались раки тоски под коряги.
Завтра посмотрим.
Сегодня я сплю —
самый счастливый карась в Титикаке
Санта-Грусть
В нашей деревеньке Санта-Грусть
дни без солнца, ноченьки безлунны.
То и дело с криком:
— Утоплюсь!
кто-то выбегает из салуна.
Только где он это совершит?
Рио де Печаль мелка, как плошка.
Так что, если все же суицид, —
то с метОдой выбранной — оплошка.
В нашей деревеньке целый день
радио играет только «Тоску».
А мы тянем тень через плетень
и мусолим жизнь, как папироску.
А шоссе Уныния ведет
в наш райцентр Ничутьнелучше-сити.
Лучшее ушло за горизонт,
не найдете, сколько не ищите.
И текут, как сопли, наши дни...
Так, не жизнь, а ОРЗ сплошное...
Ну-ка, Хуанита, нацеди
мне буты-
лочного счастья, что ли...
2 раза, пожалста
Окончание
В 2003-05 гг. Владимир Таблер публиковался в ИнтерЛите. Потом по каким-то своим
причинам ушел, но остались чувство уважения и восхищения его стихами.
