ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгений СУХАРЕВ


 1    2    3    4    5    6

Старый школяр

Если, мальчишка,

ты выскользнешь в темный подъезд,

если тебе геометрия

так надоест,

в семь тебя ждут

Шаповалов и два Зильберблата,

дым папиросный,

фонарик

и порция мата —

все, чем богата

лафа полуправедных мест.

Детская степень свободы

на воздухе

выше нуля.

Тает она скоротечно,

деля-не-деля

шаг и полшага

до ближнего киноромана.

Кадры мелькают,

и стелется дно океана

в первом ряду

под холщовой кормой корабля.

Ну а в соседнем подъезде

тебя не дождутся и ждут:

вдруг ты заскочишь туда

хоть на пару минут —

к рыжей девчонке,

смешной,

и, как ты,

диковатой.

Кукол своих

она пачкает рыжей помадой

и нацепляет на них

то шнурок, то лоскут.

Больно и страшно тебе

даже думать о ней.

Кислый плевок «Беломора»

намного верней,

чем эти игры в молчанку

у лестницы шаткой.

Пахнут подъезды

сырою кошачьей повадкой

с первых твоих до последних

отчаянных дней.

Может, молчанка

и впрямь тебя с ней развела.

А ведь мечтал

жить и жить, закусив удила,

возле Чайковской

Собачьим бродить переулком,

не поступаясь

единственно верным притулком

и никакого до смерти

не ведая зла.

Старый мальчишка,

ты так и помрешь, колеся.

К этому дому

ступать тебе больше нельзя.

Кажется, даже

и время твое измельчало.

Без толку снова

по-детски вернуться в начало,

школьной программе

экранным романом грозя.

 

Я, школяр, в Техноложку* бегу.

Я, школяр, в Техноложку* бегу.

Сапожок утопает в снегу.

Бьют по пяткам пустые салазки,

как шальные, от скачки и тряски.

 

Мне бежать далеко-далеко:

три квартала, а может, четыре.

Пацаны меня дразнят: — Хвалько!

Я один против них в целом мире.

 

Я не хвастаюсь — я берегу,

нет — силенки последние трачу,

утопая в колючем снегу,

волоча за бечевку удачу.

 

Фонарей желтоватая медь

заливает стальные полозья.

Поскорее бы мне повзрослеть,

огрубеть на кромешном морозе!

 

Снег, и лед, и еще высота,

и бесстрашье мое потайное —

как с высокого смотришь моста

в темноватое лоно речное.

 

Я лечу на глазах пацанвы —

отрывной, центровой, журавлёвской, —

только страх, воровской и бесовский,

рвёт ушанку с моей головы.

_________________________________

* Техноложка — Харьковский Технологический, затем — Политехнический институт. Ныне — Университет ХПИ.

 

Черта оседлости

Черта оседлости, наследственность прямая,

тоска азийская, российское родство

то с Рюриком, то с ордами Мамая,

с Малютою, но более всего

(поскольку все — с рожденья до Исхода —

истреблены и высланы, и век

окончен, и нелётная погода,

и больше невозможен человек)

с самим собою — злющим, пятипалым,

не чуемым ни сушей, ни водой......

А что передоверено анналам —

там, позади — за жизнью, за чертой.

 

Двойник

Заштатный украинский городок:

какие-нибудь Валки, Балаклея.

Болотце на окраине, виток

дороги — то правее, то левее —

не все ль равно заезжему хлыщу,

обросшему концертною щетиной?

Он говорит: — Романтики ищу! —

и заедает водочку сардиной.

 

Мне так понятен этот полубред

и языка зыбучая застылость,

как будто миновало триста лет

и ничего на свете не случилось.

Он сверстник мой иль чуть постарше. Он,

как я, покрыт неверья паутиной,

но все-таки зачем-то пощажён

пока что чернозёмом или глиной.

Мы оба, как растенья, проросли

случайно и на время разминулись,

чтоб снова на окраине земли

сложить в уме названья наших улиц.

А больше мы не знаем ни черта.

Дорога — то правее, то левее.

Глухая топь у дальнего куста.

И пыльная табличка: БАЛАКЛЕЯ.

 

Сыну

В Научном посёлке, где прожил я большую часть

июлей и августов, к осени не поспевая

налив и лимонку по ящикам выложить в масть,

остались, наверно, приметы сердечного рая.

 

Припомнить бы, что ли, железнодорожный билет —

всего за пятнадцать копеек, то жёлтый, то синий,

вернуть бы...... да ладно, — ну мало ли в жизни примет,

а вот накатило, не требуя лишних усилий.

 

Но это ведь ересь — гадать на его номерке

до ряби в глазах и до гулкости в сумке сердечной,

как будто вся жизнь уместилась в бумажном мирке,

и нет ничего, кроме станции той неконечной.

 

А если раскинуть — цифирь, безусловно, права,

когда не рождений приходит черед, но агоний.

И, в сущности, смерть есть активная форма родства,

а все остальное — беспомощней и незаконней.

 

* * *

Уеду, уеду, уеду.

И так я не числюсь в живых.

Ни отпрыску, ни краеведу

неведомы страх мой и стих.

 

Окончено время любимых,

уже забываемых мест,

и струйка табачного дыма

мне губы ухмылкою ест.

 

У берега Лопани слижет,

как время, резка и груба,

промоину глиняной жижи

зимы ледяная губа.

 

От Пушкинской до Маяковской

слепые плывут облака,

и ветер им треплет обноски

костистым углом кулака.

 

Чего же я жду, пустомеля,

от жизни на этом ветру,

губами шепча еле-еле:

«Уеду, уеду... умру»?

 

Афродита

Ангел обкуренный, спившийся дьявол,

рыжая сука с глазами младенца,

кто породил тебя, тот и прогавил,

перед мордахой держа полотенце

с кровью из носа в обшарпанной ванной,

возле бачка, где написано: В НЕТИ.

Вот ты канаешь походкою пьяной

к тумбочке, где колбаса на газете.

И ни башлей, чтоб обратно до Ялты,

к черному пирсу, где разве медузы

всей белизною не годны для смальты,

ни стеклотары, ни прочей обузы.

А ведь когда-то по взморью бежала,

слово, как смальта, в ладонях лежало,

перенасытясь пучиной нагою,

хрустнуло, словно песок под ногою,

или ничком с высоты заоконной —

словно в отсроченный вой похоронный.

 1    2    3    4    5    6

«Летний дебют 2005». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1200 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com