1 2 3 4 5 6 * * * Какие замки время замело! Какие разорило города... Уже не страшно, горе не беда. Всё устаканится — мы едем в Камелот. Всё устаканится потом, ну а пока, ступая мягко на морской песок, уходят наши души на закат, а тени убегают на восток. Окурят едким опием Луну вулканы неживых японских гор. Ты где-то в Латвии умрёшь, а я в Крыму, тебе — бальзам, а мне, наверное, кагор. * * * Умирает небо на год, улетают звёзды в прорубь. Ледяной воркует голубь в оба глаза красных ягод. Гулкий коридор проспекта в гильзах песен водосточных, смерть, рассчитанная точно в тайных нотах белой секты. Лепестки кружатся с юга — нежность розовых соцветий, и кричат от страха дети, увлекаемые вьюгой. * * * По тёплым блестящим рельсам бесшумно вагоны скользят. По шпалам движется Цельсий, и карлики с неба грозят. Лущатся от сырости фрески кошмаров осенних ночей, рисует круги Лобачевский от демонов и палачей. Впивается в голову обруч и лопаются виски. Мне снится уютный Дрогобыч и тёмные образки. Рыдает у моря Овидий, в нирване зашейный мой плут, и сплетни слепых актинидий гигантскую клетку плетут. * * * Спит зрачковая душа в волокне холодных нег. Скоро, скоро тощий снег — тонкой смерти точный шаг. Скоро в небо улетит вольный ветер в когти звёзд, и рассыплет конфетти клоун из бумажных слёз. * * * Пурга. Пурга над Петербургом. Огромны изверги восторга. Для оргий греют драматурга в огромных горловинах морга. Горды отторгнутые грумы. Ограды — игры металлургов. Горит, грохочет грудь Гертруды. Пурга, пурга над Петербургом. 2001 Ночная рыбалка Дырява ночь на золотом. На сквозняках усатых звёзд так холодно, что пар, как воск, у рек, налитых молоком. Десяткой пик лесной предел загнал в тупик мой силуэт. И я, как пиковый валет, ступаю кошкой по воде. * * * С неба рыба уползла за лиловые леса. Жмутся выкормыши зла к тонким спицам колеса. Гнётся сказочная ель за игрушечным окном. Дышит мятая постель чёрной кошкой и теплом. Остановлены часы. По-индейски пахнет чай. Слёзка капнет на весы невзначай... * * * Жестоко правит Солнце-император. Жара и засуха. Унылы тень и зной. Хрусталик глаза кошки в три карата внимательно и зло следит за мной. Июнь в степи, как ненасытный Молох, всё уничтожит в одуревшем дне. И только одинокий археолог тревожит души древних в тишине. И вечером, когда слегка остынет горячий войлок опалённых трав, утаивая огненное имя, правитель неба укротит свой нрав. * * * Я заведу себе письменный стол с телом дубовым на крепких ногах, и будет он жить у меня лет сто, если не бросится раньше в бега. Пять пепельниц будут стоять на нём, я буду сидеть и буду курить. Он будет пылиться долгим днём, а ночью я буду с ним говорить о звёздах, стихах и о наших делах, как грустно и как хорошо нам вдвоём, о людях других и других столах, откуда мы все и куда уйдём. Мы вместе отправимся в дальний путь голым туземцам намять бока. Мы горы смогли бы с ним свернуть. Как жаль, что нет его рядом пока. * * * Дышит медный офицер без улыбки на лице. Злобный мальчик Люцифер тельце выставил в прицел. Офицер нажмёт курок, подберёт окурок впрок. Рок — не злой, он просто — рок. Мальчик — чувственный игрок. Стелят шины тишины две дороги, как штаны. У воинственной шпаны след кроваво-вишенный. Дышит бронзовый герой над какой-нибудь горой. Он прославился игрой, где мишени мы порой. А пока — иная цель, некто гадкий Люцифер с тёмной кровью на лице, в колком и тугом венце. * * * Безумны тени в метрополитене. Клаустрофобия ломает темя. В тоннелях чёрные портреты сопровождают поезда. И плата за проезд — всего лишь мзда за перевозку через Лету. * * * В дни ненастий океанской влаги, в дни туманов диких островов ты рисуешь на курительной бумаге символы ушедших языков. * * * Пронзая высохшие степи, скользят чешуйчатые реки, лоснится август — чёрный пёс. Луна мышей крылатых слепит, и варвары приходят в трепет от прыгающих в небе звёзд. * * * Расправит крылья черноклювый ангел, распустят когти золотые звёзды. Навстречу ветру разбросаю камни, заплачут ивы, свешивая розги. 1 2 3 4 5 6 Из книги Ли Шин Го «Иероглифы на воде» Поэзия — Драматургия — Аудиозаписи — Интервью | 
