ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Михаил СМИРНОВ


Об авторе. Содержание раздела

НЕЧЕГО ОСТАВИТЬ НА ПАМЯТЬ, СЫНОК...

Заехав к матери, чтобы достать из кладовой с антресолей какие-то банки, я наткнулся в дальнем углу на тяжелую коробку, завернутую в холстину. Взяв банки, я прихватил и этот сверток, посмотреть, что в нем находится. Отдав его матери, спросил у нее:

— Слушай, мам, что за клад ты спрятала в кладовке? Я что-то не видел раньше.

— А, этот? Это от бабы Дуси остался. Я уж, старая, и забыла о нем. Много лет он лежит у нас. Я его с глаз подальше убрала, чтобы вы ненароком не сунулись в него. — Ответила мне мать.

— Какая баба Дуся?

— Ты должен ее помнить. Маленькая такая старушка на первом этаже в угловой квартире жила. Помнишь?

— Что-то не очень...

— Сын у них был старше тебя — Женька. Их отец умер, когда ты еще пацаненком был. А баба Дуся после работы ходила по подъездам, мыла полы. Подрабатывала, чтобы сыну отправить все деньги. Он в институте где-то учился.

— Подожди, подожди... — задумавшись, перебил я ее, — это она таскала постоянно ведра с водой по подъездам? У нее еще привычка была угощать малышню со двора конфетами, да?

— Да. Ребятишки ее любили. Как увидят, что она вышла из подъезда, так сразу к ней бежали. Знали, что у бабы Дуси всегда есть карамельки в кармане. Тихая была, спокойная, — напоминала мне мать.

— А сын, Женька, здоровый такой был парень. Он же куда-то уехал учиться, да? — спросил я.

— Уехал... Как уехал в институт,  больше ни разу и не появился. А она горбатилась, чтобы его там содержать. После ее смерти я сколько раз писала ему о том, что мать оставила для него этот сверток на память, а он так ни разу и не отозвался, — с горечью в голосе проговорила она, — ты же тогда с Пашкой помогал нашим мужикам со двора гроб на машину поднимать. Вспомни...

Я после этих слов вспомнил и бабу Дусю, и ее похороны...

Тихая и незаметная старушка с лицом, иссеченным морщинами. Постоянно в одной и той же юбчонке, латаной кофточке и линялой косынке, а зимой в старой, побитой молью шали.

Она неустанно, с утра и до вечера, мыла подъезды наших домов. Мороз или снег, дождь или жара, а баба Дуся тащила в очередной подъезд тяжелые ведра с водой. Убирала мусор и отмывала бетонные полы от грязи. И сколько я вспоминал бабу Дусю — она оставалась в моей памяти маленькой, сухонькой старушкой, словно время не касалось ее.

Умерла она в конце марта. Умерла также тихо и незаметно, как и жила.

Мать, возвращаясь из магазина, зашла к ней, чтобы оставить молоко и хлеб, и увидела, что она лежит на диване, будто решила отдохнуть немного от этих тяжелых ведер. Мать тихо прошла на кухню. Оставила на столе покупки и хотела выйти, чтобы не потревожить бабу Дусю. И вдруг что-то почувствовала — подошла к дивану. Свернувшись калачиком, баба Дуся не дышала, а рядом с ней лежал старый, потертый альбом с фотографиями.

Ее хоронили всем двором. Хоронили на собранные соседями деньги. До последней минуты ждали ее сына. Хоть он и прислал телеграмму, что приехать не может, и просит соседей, чтобы похороны прошли без его участия.

Бабу Дусю хоронили в промозглый, холодный мартовский день. Сильный ветер гнал по небу низкие серые тучи, из которых сыпал то сырой снег, то мелкий, похожий на водяную пыль, дождь. Под ногами чавкало серое, грязное месиво из снега и воды. Дома стояли сырые и мрачные. По окнам, которых, словно слезы стекал тонкими струйками снег вперемежку с дождем. Казалось, что проливала слезы даже природа, прощаясь с ней...

Женщины в черных платках, мужики с хмурыми лицами заходили в квартиру проститься с бабой Дусей и, выходя, вытирали украдкой покрасневшие глаза. За много лет я первый раз увидел ее в новой, чистой одежде, купленной соседками.

Читали молитвы старушки в темных одеждах. Пахло ладаном, какими-то травами и еще чем-то неуловимым и непонятным тогда для меня. Запахом тлена...

Меня поразило ее лицо. Морщинистое, уставшее от постоянной работы, оно было чистым. Куда-то пропали, разгладились все морщины. Ушло с лица выражение постоянной заботы и казалось, что она отошла от всех этих мирских дел, хлопот и находится где-то там — далеко от всех нас...

На подъехавшую с открытым кузовом машину осторожно поставили небольшой гроб с легеньким телом бабы Дуси. Дождь, попадая на ее желтовато-восковое личико, стекал по краю глаз тонкими полосками. Словно баба Дуся плакала, прощаясь со всеми, уходя в свой последний путь.

Машина медленно поехала по двору и все соседи тихим шагом пошли за ней, неся в руках венки из искусственных цветов. И лишь на грязном снегу остались лежать живые ярко-красные гвоздики...

— Мам, а можно посмотреть, что в свертке? — попросил у нее разрешения.

— Смотри...

Я осторожно развернул холстину. Потертый альбом с пожелтевшими фотографиями и еще один сверточек. Открыл его, и застыл... Передо мной лежали потускневшие от времени два ордена Славы, орден Красной Звезды, несколько разных медалей, среди которых — «За Отвагу» и «За взятие Берлина». А рядом с ними — старенький открытый конверт и неровно оторванный тетрадный листочек, на котором было написано корявым почерком:

«Женечка, сыночек! Я тебя очень прошу, выбери время, приезжай в родной дом. Чувствую, что мне мало осталось жить. Оставить тебе на память мне нечего, кроме альбома — где мы с отцом и ты маленький, да моих наград. Больше у меня ничего нет, кроме этого. Приезжай. Так хочется тебя увидеть в последни...»

Письмо оборвалось, оставшись недописанным...

ЗА ЗДРАВИЕ...

Заболел Семеныч, да так, что пришлось срочно ложиться в больницу. Даже не успел предупредить на работе. Ребята сунулись в мастерскую. Нет его. Пропал Семеныч. Стали искать. На участке, где он работал, ребята были дружные. Хорошую себе команду подобрал мастер участка — Куприяныч. Надежную. Самостоятельную. Даст задание на день, а сам уезжает по другим делам. Знал, что выполнят работу, не подведут. Главное, что жили меж собой хорошо, без ссор. Помогали, если случалась у кого беда.

Разыскали Семеныча в больнице. Лежит бедняга, подняться не может. Проклятый радикулит замучил. Ходили к нему ребята. Передачи носили. Заботились. Тяжело болел Семеныч. Не хотел его отпускать радикулит. Здесь врачи еще всякие болячки нашли. Решили вылечить все сразу. Загрустил Семеныч. Жалуется ребятам, что надолго попал теперь в больницу. Ушли от него все расстроенные, без настроения. Как теперь им без Семеныча?

Но врачи взялись серьезно за него. Не жалели ни лекарств, ни шприцов. Недельки через две почувствовал себя Семеныч гораздо лучше. Обрадовался. Надумал друзей проведать на работе. Отпрашиваться? Не отпустят. Решил сбегать во время тихого часа. Что он и сделал.

Дождался, когда все затихло в отделении. Врачи занимались делами в своем кабинете. Семеныч на цыпочках вышел из палаты. По лестнице спустился к выходу. Выскочил из больницы, поехал на работу. Соскучился по ребятам. Скоро закончится рабочий день. Ему хотелось с друзьями посидеть и успеть вернуться в больницу. Пока врачи не спохватились, что нет Семеныча.

Торопится. Забегает на участок, а навстречу ему сварщик, Васька. Увидел Семеныча, побледнел. Задергал руками. Отмахивается, словно увидел призрака. И как рванет в диспетчерскую! Семеныч в полном недоумении пошел за ним.

Открыл двери. Поднимается по лестнице. Скрипят старые ступени под ногами. Слышит в диспетчерской говор возбужденный. Решил, что идет внеочередная планерка. Интересно стало Семенычу, что на работе без него делается. Заторопился. Ступени заскрипели сильнее. Чем ближе подходил к диспетчерской, тем тише в ней становилось. Взялся за ручку, крутит ее во все стороны. Дергает. Дверь закрыта плотно. Поднатужился. Распахнул. Стоит Семеныч в дверях. Дышит тяжело, с присвистом. Задохнулся, поднимаясь по крутым ступеням.

Молча помахал он ребятам рукой. Поздоровался. В ответ тишина. Потом на кого-то икота напала. Остальные сидят, не двигаются. Смотрят на Семеныча испуганными глазами. Еще кто-то икнул. От хриплого, свистящего голоса Семеныча, спросившего, что здесь происходит, с присутствующими чуть ли не истерика началась.

Икота стала слышна громче. Кто-то старался незаметно отмахнуться от Семеныча и неумело перекреститься, словно увидели нечистую силу. Вася сидел с бледным лицом и как заведенный тыкал пальцем вверх, при этом беззвучно шевеля губами.

Спустя некоторое время нашелся среди них смельчак. Дрожащим голосом, указывая пальцем на потолок, спросил:

— Семеныч! Ты зачем вернулся? Что мы тебе плохого сделали?

— Как зачем? Проведать пришел. Соскучился...

Кто-то из присутствующих потихоньку начал сползать со стула...

Смельчак, с дрожью в голосе, произнес:

— Семеныч, друг! Ты же сейчас уже там... — и ткнул пальцем вверх.

Семеныча пошатнуло. В мыслях пронеслось, что у него с головой стало не в порядке. Хотел назад бежать. Жаловаться врачам еще на одну болячку, головную. Но от следующих слов он начал потихоньку сползать вниз по стене.

— Мы уже деньги собрали. Хотели зайти вечером к вам домой. С тобой попрощаться, отдать жене деньги. Ей сейчас они пригодятся. Бригада твоей семье помогать будет. А ты лежи спокойно. Не тревожь людей понапрасну. Мы домовину хорошую сделали. В ней удобно, мягко. Земля тебе...

Семеныча пробила сильная дрожь:

— Ребята, вы что? Мужики! Да я живой. А вы меня туда раньше времени отправить хотите. Живой я, живой!

Не веря, к нему на подгибающих ногах подошел Васька. Потрогал. Ущипнул. За лицо взялся и закричал:

— Мужики! И впрямь живой. Теплый!!!

Подошли нерешительно ребята. Каждый похлопал, постучал по плечу. При этом, норовя ущипнуть Семеныча. И хором загалдели. Стали рассказывать.

Утром, когда прошла пятиминутка, все заговорили о Семеныче. О том, как ему не повезло. Болеет тяжело. Не скоро из больницы выпишут.

Раздался телефонный звонок. Куприяныч взял трубку, слушает. В лице меняется, бледнеет. Что-то записал на бумажке. Вскочил со стула. Отдал нам листок. Сказал, что скончался, а кто? Промолчал, не успел. Убежал остальное все заказывать и сам куда-то пропал. Ребята глянули на бумажку и обмерли. Размеры-то Семеныча!

Чуть не плача, стали делать домовину. Заодно со всех собрали деньги, чтобы отдать его жене. А сейчас сидели, машину ждали, к нему ехать.

Здесь Васька залетел в диспетчерскую. Бледный. Трясется от страха. Заявляет, что сюда идет Семеныч. Не поверили ему ребята. Но, услышав знакомые шаги по ступеням, немного напугались. А, увидев Семеныча — голова всклокоченная, лицо небритое, хрипит. С ними стало совсем плохо.

Послушал Семеныч. Посмеялся. Заторопился назад, в больницу. Ребята кричат ему вслед:

— Семеныч! А что делать теперь с деньгами? Куда девать их? Собирали для тебя, чтобы...

— Ну, если для меня... — посмотрев на часы, добавил: — тогда бегите в магазин. За мое здоровье... — и ушел.

Видно отметили хорошо за его здоровье. Широко. С душой. Раз Семеныча денька через три выписали из больницы. Потом выяснилось, что все предназначалось другому человеку, не Семенычу. Просто размеры совпали.

Я всегда был рядом...ОтецПалата ветеранов — Нечего оставить на память, сынок... За здравие — Былинка. Прощание. Лучше в комсомол

Об авторе. Содержание разделаРассказы о природе и детях — Другие рассказы — Сказки и легендыПриключенческие повести для подростковФотоэтюды

Смотрите описание стеклянная перегородка тут.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com