ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Илья СЛАВИЦКИЙ (OLDBOY)


Об авторе. Содержание раздела

РАССКАЗЫ

ЛОГОСФЕРА

 

1

 

...Было уже за полночь, когда он поставил последнюю, жирную точку, еще раз окинул взглядом стопку листков, исписанных мелким, аккуратным почерком с несколько старомодным левым наклоном, и, удовлетворенно хмыкнув, откинулся в удобном кресле.

 

23-е августа. Да, уже 23-е, а надо еще все перепечатать, вычитать и отослать в редакцию. Впрочем, в своей команде он был уверен. Не подведут, справятся, не в первый раз.

 

Конечно, было бы лучше сразу все печатать на компьютере, но, по своей старой, еще с юности, привычке, он любил писать на бумаге, прислушиваясь к шороху пера в тишине кабинета. Правда, в последнее время он несколько изменил себе, и стал пользоваться тонкими фломастерами взамен старого доброго Паркера. Дань времени. Никуда не денешься. Вот он, в стакане на краю стола, старый дружище.

 

— Левушка, ты не спишь? А ведь у тебя в 10 утра встреча с читателями.

 

В дверях кабинета показалась жена, в халате и шлепанцах на босу ногу.

 

— Сейчас, дорогая, уже заканчиваю. Вот, завтра можно перепечатывать. Еще немного, и готово.

 

Софья Андреевна подошла к столу и аккуратно выровняла стопку рукописи. Она любила аккуратность во всем, и этим очень удачно дополняла мужа.

 

Лев Николаевич повернулся в кресле и ласково, но крепко обнял жену, этим простым движением давая ей понять, как высоко он ценит ее постоянную заботу и внимание. Большая часть его достижений, опубликованных работ, связаны с ней, кроме, может быть, самых ранних, юношеских и послеармейских рассказов и повестей, вроде «Новороссийск в четыре времени года», «Урал перед дембелем», «Налет» и еще пары десятков уже ныне почти забытых...

 

Взгляд невольно скользнул по широким полкам стеллажей, от пола до потолка скрывающих стены кабинета. Разноцветные корешки отечественных и переводных изданий. Многие десятки томов. Романы, разошедшиеся миллионными тиражами, принесшие ему мировую славу, престижные звания, гонорары, зависть и уважение.

 

«Мир вашим войнам», «Анналы Корней», «Счастливый понедельник», «Симфония для розенкрейцев», «Мартовский хадж». Здесь все его бессонные ночи, сомнения, язва желудка, геморрой, повышенное давление...

 

Щелчок выключателя у основания зеленой лампы — и кабинет погружается во тьму. Спать, спать, спать!

 

...Чуть скрипнув, удобная кровать приняла его в свои объятья. Легкое, еле слышное шуршание далекого холодильника и не менее далекий гул пролетающего высоко в небе самолета — вот и все, что он успел услышать перед тем, как сон накрыл его и унес вдаль...

 

 

2

 

...Было уже за полночь, когда он перевернул последнюю страницу и опустил на стол тяжелый, с килограмм, не менее, пятисотстраничный том очередного романа. Еще раз окинул взглядом его сиреневый, с золотым тиснением корешок, и, удовлетворенно хмыкнув, откинулся в удобном кресле.

 

23-е августа. Да, уже 23-е, а надо еще прочесть 18 полноразмерных романов, штук 30 повестей и целую кучу рассказов, стопкой тоненьких брошюрок сиротливо примостившихся на краю широкого стола. И на каждый нужна рецензия, или хоть краткий отзыв. И все это еще перепечатать, вычитать и отослать в редакцию. Впрочем, в своей команде он был уверен. Не подведут, справятся, не в первый раз.

 

Конечно, он предпочитал бы получать все эти тексты на компьютере, но, согласно договору с издательством, он должен читать изданные тиражом один-два-пять, редко десять экземпляров бумажные тома. Причем, читать каждый экземпляр. Об этом говорилось в Договоре особо. И издатель строго следил за этим, слегка изменяя фабулу или детали каждого тома. Кое-какие секреты профессии, которые он приобрел за многие годы, позволяли, конечно, обойти кое-что, но не все и не всегда. Но, самое главное, он был обязан периодически делать пометки на страницах, чтобы незнакомый ему Автор мог почувствовать, что его нетленка нашла своего благодарно-восторженного Читателя. Паркер, добрый, старый дружище! Вот он, в стакане на краю стола. Сколько сотен тысяч искренних откликов ты начертал на полях бесчисленных книг? Правда, в последнее время Лев Николаевич стал пользоваться тонкими фломастерами — легче писать, меньше устает рука. Дань времени. Никуда не денешься.

 

— Левушка, ты не спишь? А ведь у тебя в 10 утра встреча с писателями.

 

В дверях кабинета показалась жена, в кимоно и босиком.

 

— Сейчас, дорогая, уже заканчиваю. Вот, завтра можно компилировать отзыв. Еще немного, и готово.

 

Софья Андреевна подошла к столу и аккуратно выровняла стопку рассказов. Она любила аккуратность во всем и этим очень удачно дополняла мужа.

 

Лев Николаевич повернулся в кресле и легонько шлепнул ее пониже спины, этим простым движением давая ей понять, как высоко он ценит ее постоянную заботу и внимание. Большая часть его достижений, прочитанных и отрецензированных работ, связаны с ней, кроме, может быть самых ранних, прочитанных еще до армии и сразу после, с наивной восторженностью, свойственной искренней юности ныне уже почти забытой...

 

Взгляд невольно скользнул по широким полкам стеллажей, от пола до потолка скрывающих стены кабинета. Разноцветные корешки прочитанных им, и только им одним, книг, отечественных и переводных изданий. Бесконечные ряды томов. Тысячи романов, повестей, рассказов, принесшие ему мировую славу, престижные звания, гонорары, зависть и уважение.

 

То, что клонило в сон. То, что завораживало. То, что особо запомнилось своей навязчивой, липкой бессмысленностью, заставляющей порой просыпаться в холодном поту и пить валидол. «Миры войн», «Аня Карнегина», «День после уикенда», «Кореец из НАТО», «Хеджированный Марат». Здесь все его бессонные ночи, сомнения, язва желудка, геморрой, повышенное давление. Однако — профессия. Пишут все. А читают — единицы, вроде него и его немногочисленных коллег. Почти исчезнувший в этом бешеном мире талант...

 

Щелчок выключателя у основания лампы с сиреневым, шелковым абажуром, и кабинет погружается во тьму. Спать, спать, спать!

 

...Широкий, мягкий диван слегка скрипнул, принимая его в свои объятья. Шорох кондиционера, сливающийся с гудками далекого поезда — вот и все, что он успел услышать перед тем, как сон накрыл его и унес вдаль...

 

 

3

 

...Было уже за полночь, когда он поставил последнюю, жирную точку, еще раз окинул взглядом стопку листков, исписанных слегка неровными строчками, занимающими почти всю ширину листа, с узкими, трудно читаемыми буквами, и правками, правками... Так много хочется донести, выразить, выплеснуть в души незнакомых людей, сделать их чище и справедливее, научить, дать им нравственную опору в этом несправедливом и все время бегущим за ложью мире...

Чуть слышно вздохнув, он откинулся на низкую, изогнутую спинку деревянного кресла.

 

23-е августа. Да, уже 23-е, а надо еще все переписать, вычитать и отослать в редакцию. Впрочем, в своей Софушке он был уверен. Не подведет, справится, не в первый раз.

 

Конечно, было бы лучше сразу все писать набело, но по своей старой, еще с юности, привычке, он любил перечитывать написанное и править, править, править, доводя до только одному ему видимого совершенства, прислушиваясь к шороху тонкого стального пера в тишине кабинета. Хотелось бы ему, как в старые добрые времена, как когда-то Александр Сергеевич, взять в руку легкое гусиное перо. Но ушли те времена, и новый век катит на всех парах по стальным рельсам, все сметая на своем пути. Никуда не денешься. Вон там оно, в стакане на краю стола, памятью и напоминанием об ушедшем.

 

— Левушка, ты не спишь? А ведь собирался с утра сено косить с крестьянами.

 

В дверях кабинета показалась жена, простоволосая, в теплой фланелевой рубахе и вязаных носках — в доме было прохладно, а топить еще не начинали в этом сезоне.

 

— Сейчас, дорогая, уже заканчиваю. Вот, завтра можно переписывать. Еще немного, и готово.

 

Софья Андреевна подошла к столу и аккуратно выровняла плотно исписанные листки. Все на ней, и дом, и дети, и он, бесконечно дорогой ее Гений, которому так нужно домашнее тепло.

 

Лев Николаевич повернулся и ласково, но крепко сжал руку жены, этим простым движением давая ей понять, как высоко он ценит ее постоянную заботу и внимание. Как много она привнесла в его жизнь. Того незаметного, но столь необходимого для размышлений и творчества. Не говоря уже, о титаническом труде по разборке и переписывании его рукописей. Ей, ей и только ей он обязан лучшими из своих работ.

 

Все они там, в передней, в крепких деревянных ореховых шкафах со стеклянными дверцами. Добротно изданные и переизданные, разошедшиеся немалыми тиражами по библиотекам приличных домов и книжным полкам студентов-разночинцев. Принесли ли они ему то, чего он так упорно искал? Не славу, не деньги, не зависть бездарей и не уважение знатоков. Сделал ли он этот мир хоть чуточку лучше?

 

Потушена свеча, и кабинет погружается во тьму. Спать, спать, скорее спать!

 

...Что-то сегодня кровать кажется чересчур жесткой и неуютной. Кажется, за железной решеткой ее изголовья прячется кто-то чужой. Или это тени ночника бегают по выбеленной стене? Еле слышное завывание ветра в печной трубе — наверное, заслонка неплотно закрыта. Далекий одинокий удар часов. Сон не идет. Софью будить не хочется — она и так устала за день, да и сейчас только-только снова легла.

 

Он встал, накинул халат и сквозь темные комнаты спящего дома пошел назад, в кабинет. Затеплил оплывшую свечку. Свеча чадила, и светила еле-еле. Он опустился в кресло и пододвинул к себе рукопись.

 

Свет. Свет Истины, способный озарить своим сияньем весь мир. Или всего лишь жалкая чадящая свеча во тьме бесконечной ночи? Писатель. Поводырь ли он для слепого мира, или шут на ярмарке? «В начале было Слово». Все вышло из Слова. Вышло ли? И не осталось ли Слово той цепью, что опутывает Прометея на скале, той ширмой, стеной, пропастью, что отделяет живую жизнь от ее бумажной тезки. Нет! Не отделяет. Заменяет! Потоком вымысла и кажущейся борьбой за Истину эту самую Истину обволакивающее, и удушающее, рождающее чудовищ для своего собственного сохранения и называющего это Свободой.

 

И в темноте кабинета, неожиданно, он увидел ряды ротационных машин, выплевывающие сенсации высшего света и фото убийц на первых страницах, а за ними уже теснятся мачты телеграфов, радио и телеантенн и ряды экранов с «говорящими головами», а дальше что-то, паутиной оплетающее весь мир, чему он даже не знает названия, но от этого еще более страшное в своем всесилии, и слова, слова, слова... Все новые способы тиражирования слов и вбивания их во все большее количество голов. Днем и ночью. Без отдыха и перерыва. И все меньше смысла. И все больше лжи и темноты. И все меньше жизни вне слов. И все больший спрос на слова. И все больше «мастеров» слова, рождающих слова на потоке, покнижно, понедельно, погонорарно и даром. И все меньше мысли, живой человеческой мысли, одной только и способной подвинуть этот мир к лучшему...

 

...Свечка вспыхнула чуть ярче, почти догорев уже. Кажется, пора. Он встал, собрал листки, перевязал их тесемкой, подошел к печке, сунул тугой сверток в топку. Стараясь не шуметь, открыл заслонку, и поставил догорающую свечку у кромки бумаги. Огонек, секунду помедлив, играя, перескочил на рукопись, и вот уже страницы занялись, осветились, как бы освобождая, возвращая назад сокрытый в них до поры Свет. Рукописи горят. И еще как славно! И фолианты горят. И экраны. И сети. И это страшно здорово. Здорово... И страшно. Но еще страшнее, когда в огне слов горят живые люди.

 

Liberte, Egalite, Fraternite. Свобода, Равенство, Братство. Слова. Как много людей стали их рабами навечно. Как много людей забыли, что следует за ними: «ou la mort» — «или смерть». И это стыдливое «или» как и все слова, стало лишь фиговым листком идущей за ней Смерти. Не слову. Смерти. Смерти миллионоликой и настоящей. «Возлюби ближнего своего как самого себя»? Красивые слова. Но другие слова идут за ними. Другие слова. Опять слова! «Не мир пришел я принести, но меч». И за ними не слова. Кровь. Иуда, Голгофа, Джордано, Бастилия, Антуанетта, Робеспьер, Александр и другой Александр, Аврора, Николай, Лев, иван, андрей, абрам, ольга, снова лев... Уходящие не в вечность — в никуда колонны...

 

Последние сполохи в глубине печки постепенно гаснут. Кажется, светает уже. Трава в этом году отменная. Сентябрь скоро, а еще столько не кошено. Софушка-то как расстроится. Ничего, Поймет. Она меня всегда понимает. Почти...

 

 

4

 

...Было уже за полночь, когда он поставил последнюю, жирную точку, еще раз пробежал взглядом вдоль одинокого листка, исписанного неплотно, но аккуратно, почерком с несколько старомодным левым наклоном и, удовлетворенно хмыкнув, откинулся в удобном кресле.

 

23-е августа. Да, уже 23-е. Скоро осень. Любимое время года, с такими глубокими небесами, просветлевшими лесами и красками, красками, красками, которые так хочется видеть и вбирать всей душой, открытой прекрасному.

 

Он еще раз перечитал написанное. Неделя работы. Нет, недели две с гаком, если учесть дни, пока все это незримо созревало где-то в глубине сознания и готовилось выйти на бумагу и материализоваться в ровные строчки слов. Красивое стихотворение. Умное. Глубокое. Своё. Как хорошо, что он смог ТАК написать.

 

Он прочитал стихотворение медленно, вслух, искренне наслаждаясь его музыкой и смыслом. Да, сегодня он явно превзошел себя. И это открытие наполнило его сердце чистой радостью.

 

Подождав отчего-то минуту или две, он, сделал из листика аккуратный маленький самолетик и выпустил его в окно. И ЭТО тоже было хорошо. Удовлетворенно хмыкнув, он откинулся в удобном кресле. Пустые полки книжного шкафа за спиной...

 

...Впрочем, там не было книжного шкафа. Одинокая Роза на длинном стебле в высокой вазе и огромное, во всю стену, окно, открывающее панораму предутреннего Города, реки, леса и лугов за окраиной и дальше, до горизонта.

 

Самолетик взмыл к светлеющему небу и плавно опустился на крышку большого контейнера с надписью «Твоя Труба studio», который выгружали два здоровенных мужика в форменных комбинезонах.

 

— Левушка, ты так и не ложился? А теперь уже поздно. Тебе еще новый видеоряд отсматривать — «Осенние розы». Не очень длинный, 250 серий. Но всего неделя осталась. Давай, я тебе кофе сварю...

 

Рассветное солнце показалось над далеким горизонтом. Люди с фото и видеокамерами уже начали заполнять чисто подметенные за ночь улицы, и невидимый отсюда лазерный проектор уже нарисовал на ближайшем облаке разноцветную надпись «Остановись, мгновенье. Ты — прекрасно!».

 

Жизнь продолжалась...

 

<8/23/-09/01/07>

Двое в городе — Логосфера  — КрокодилМолчание и крик

Сказки времен и народовДругие сказки — Рассказы — Юмор

Об авторе. Содержание раздела

Авторский раздел на форуме

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com