* * *
И все мы умрём потихонечку,
А дом мой таким же останется,
и город...
А улица, улица
наполнится жаркими лицами,
и станет чудною страна.
И даже собака последняя,
Не вспомнит меня и не шмякнется,
не брякнется пёсик на спинку,
чтоб брюшко ему почесать...
И тут...
На пороге той комнаты,
где я размечтался о будущем,
появится дева... Закутана
вся, вся в голубое и с блёстками...
И песню споёт на фарси.
* * *
Я вспомню, я вздрогну, я рядом с тобой окажусь...
Самосознанье мое
взяв начало из батюшковских ключей, посеребренных луною,
на родненьком, русском течет, как придется —
то в рифму, то без... соразмерность ломая, петляет по жизни...
И так вот, всю жизнь...
Выбирал поспокойней, потише места —
старался левее... Правее...
Чтоб, боженька ж мой,
не увязнуть в их диа — и сопро — их матов...
А после утЁк на чужбину...
А тут —
от гнилости местной срываяся в рык,
в библейских теряюсь песках,
испаряюсь...
...И мыслию освобожденной
лечу к океану зеленому Родины,
падаю дождичком теплым грибным
на исхоженный вдоль-поперек
лесочек вкруг Муромки-речки,
которая так же петляет по жизни, как я...
...Бессонною ночью цежу слово в слово
и...
в мшистых камнях застываю
и...
жду терпеливо...
А ВДРУГ!!!
Появишься ты
в заповедных,
покинутых нами местах.
...Пойдешь, например, собирать землянику...
Заблудишься...
И набредешь на затончик, который я выложил нашей весной для тебя...
Ты вспомнишь, ты вздрогнешь,
к нему наклонишься губами...
И тут же!
Я рядом с тобой окажусь...
...И вновь, как когда-то
...сорока нас выдаст —
от стрёкота, хлопанья крыльями, сглаза её
не будет пощады...
Я бью колотушкой по пню —
упорхнула
губ
итель
ни
ца...
И ты...
Упорхнула...
А я
об
нар
уживаю
себя под пальмой облезлой...
И не понимаю,
И НЕ ПОНИМАЮ!!!
Бессонная ночь,
суховей...
И потом —
всё это разрушено —
это всего лишь
СЛОВА НА БУМАГЕ!!!
Слова...
на...
бумаге.
На родненьком, русском
нахлынули снова...
И... жив.
* * *
Вода плескалась, растекаясь в небе,
вскипая и струясь...
Свободное пространство
вмещало лодку, лесу, поплавок
под крышей из клубящихся корней
молочно-розоватого тумана...
Все ощущенья притупились,
мне казалось,
что мой мирок стремительно несет
дыханьем ветра прямо в облака...
Вдруг лёска натянулась, я подсёк,
и над водой взлетело, завиваясь,
огромное, как мне казалось,
рыбье брюхо...
И в воду шлёпнувшись, —
ОНО —
сознание моё
вновь пригвоздило
к далеким камышам...,
к прерывистому свисту электрички...
К привычной глубине
еще невидимых пока на небе звёзд...
* * *
Осень. Солнце. Леденеют руки.
Над рекою вьется дым небес...
А в лесу девчоночки аукают...
Там они с парнями...
или без...
Свет неяркий, словно изнутри,
от самой земли, покрытой золотом.
Что ж в моей груди все перемолото!
Ты в глаза, в глаза мне ...посмотри.
В этом вся ты — светишь... Но не греешь...
И вот-вот уйдешь за облака...
Бронзой на закате пламенея,
замерла у ног твоих река.
Осень...
Солнце...
Дай, погрею руки...
Шутка
Житьишко — заваль, загогулиной змеясь —
желтофиоль в истлевшей жардиньерке —
сижу в горшке три на три, опояс-
ывает это все диван, советский шкаф в три дверки
да телевизор... В центре я — небритый идиот,
еще не жмурик, но уже не живчик —
с утра цветковый свой я разеваю рот,
и каплю солнца жду — бессмысленный счастливчик...
А ветер дунет — я взволнуюсь и дрожа —
завороженный невозможностью дожать
сознание свое до заморочки
той тютчевской, где мысль всего лишь ложь-жь-жь...
Жую слова... Их, отжимая в жом — жужжу...
залетною пчелой...
А дальше не дано...
Такое вот кино...
И точка.
