ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ицхак СКОРОДИНСКИЙ


Об авторе. Содержание раздела

БОГИНЕЧКА

(волшебное повествование для очень взрослых)

 

 

ГЕРОИ И АНТИ

Главная героиня — Елена Прекрасная, она же — Элеонора, она же — БОГИНЕЧКА.

Папа богини — Аполлон Григорьевич.

Мама — Элизабет.

Детки Прекрасной — Дарья, Нина, Вера, Соня, Элизабет и Прасковья.

Объект исследования — Леонид Соломонович Прохоров.

Ленина мама — Прасковья.

Ленин папа — Соломон.

Ленины детки — Аркадий (Арье) от Цили, Леонида от Фаи, Дарья, Нина, Вера, Соня, Элизабет, Прасковья от богинечки.

Внучек — Соломончик (Шмулик)

Любимые земные женщины Леонида Соломоновича: Цецилия — супруга, Наташка, Фаина Бергер. и др.

Жена сына Арье — Тамир.

Друзья по несчастьям: Кристина Ставиская — балерина, Иван Павлович Никаноров — доктор политэкономических наук.

Авшалом Альтшуллер — сводный брат Прохорова, миллиардер.

Яна — секс-сотрудница Центра стратисследований.

Гади — любимый мужчина Лениной жены Цецилии, настоящий полковник ИСБ.

 

 

Глава 1

 

Где-то, совсем рядом с моим ухом, надрываясь, кричал младенец... Орал так, как будто его разрывают на куски.

— Кто?!!!.. Детей режут! — метнулось в голове, но тут к первому воплю присоединился еще один, потом еще... и еще... более самозабвенный.

— Притворяются! — с облегчением подумал я.

И тут... я... в этом крике почувствовал не боль, а что-то иное... страсть... восторг... ярость?! И очнулся. И понял, что не могу пошевелиться... Ну, никак не могу!

— Где я?!!! — и вдруг в абсолютной темноте, окружавшей меня, открылись два излучающих изумрудный свет нечеловеческих глаза, а потом над ними — еще два, темно-зеленых...

— Четырехглазый!!! — дернулось что-то кошмарное внутри меня. И я смог, наконец, перевернуться на правый бок... И увидел в образовавшейся полутьме, что я нахожусь в каком-то закрытом пространстве, а возле моего лица расположилась пара кошек, одна на другой, причем, что меня поразило, так это то, как плотно они сидели друг на друге, как бы слившись в одно. И те же четыре глаза, не отрываясь, пронзали меня своей нечеловеческой злостью.

— Ага... Который сверху, наверное, кот, — догадался я наконец.

— УУррр-гравввх! — зашипело, зашуршало, зашебуршилось и зазмеилось все вокруг, и я увидел, как целая кошачья стая выпрыгивает прямо в небо из четырехугольного люка в том непонятном, где я зачем-то был...

— Боже милостивый! Сколько же их было здесь... Это они... Это они кричали! — с облегчением подумал я, и тут, в этом самом люке я увидел такое, что меня поразило еще больше. Я увидел только что зародившийся месяц. Он был больше того, к которому я привык, но не это поразило меня. Этот месяц находился в каком-то неестественном положении. ОН ЛЕЖАЛ!!!

— Где я?!.. Я не в России, нет... Я где-то на юге! В Африке... Или в Панаме...

Я попытался встать и обнаружил, что нахожусь в огромном целлофановом мешке, и... ЧТО ВНУТРИ ЭТОГО МЕШКА Я АБСОЛЮТНО ГОЛЫЙ. И тут в моей пустой башке взвихрилось воспоминание о пионерлагере и о том, как я там бегал... и тоже в мешке. А потом как упал... и как поднялся. И еще зачем-то — бой подушками на бревне... Как меня сбили с этого самого бревна, и я трахнулся всем своим телом об асфальт и стал весь такой... мягкий внутри. Все это воодушевило меня, я, как гусеница, высунулся из люка и, перевалившись через край, снова упал на что-то очень твердое и стал еще более мягким внутри. Снаружи плескалась звездами агатово-аспидная ночь. И фонари... Слишком много, и все они горели, ни одного сломанного... Нет, я точно не в России!

Я оглянулся на сооружение, из которого исхитрился выпасть. Никогда такого в жизни не видел, оно напоминало нашу БМП, но без колес. Совсем без колес, закрывающиеся люки. Как бы муляж чего-то военного. Мешок, в котором я находился, напоминал пакет из американских блокбастеров, в который засовывают трупы. Я пригляделся внимательно... это он и был, только почему-то белого, а не черного цвета.

— Чертовщина какая-то. — Я попробовал высвободиться из мешка, но змейка, на который он был закрыт, не поддавалась.

Тогда я кое-как нырнул головой вниз и вытянул из мешка руку. Ничего у меня не вышло.

Сломалась, зараза!

Снаружи кто-то вдруг заговорил на совершенно непонятном языке. Я снова высунул голову из мешка и увидел круглого, как надутый шарик, старичка. В обеих его руках было по два пластиковых пакета, которые свисали из этих его рук, как огромные кисеты. Старичок о чем-то говорил и говорил со мной срывающимся голосом, наверное, о чем-то важном, но я ничего не понимал. Ну, не знал я этого языка. Я сглотнул через силу и через страшную резь и сухость в горле, и промычал.

— Пить! Я хочу пить!

Мой собеседник среагировал мгновенно. Метнув в меня оба кисета, он с криком, который я расшифровал, как его имя и фамилию — Миха Белль, это потом я понял, что на иврите это слово переводится — террорист, помчался к стоявшему неподалеку трехэтажному дому, напомнившему мне мою хрущёбу на Леваде. Я пригляделся... Этот домик был еще страшнее, чем мой... Возле железнодорожной станции Левада в городе Харькове... И тут я увидел, что на краю сооружения, из которой я появился на этот непонятный для меня свет, висят почти новенькие джинсы. Это так воодушевило меня, что я, помогая себе плечами, вытащил из мешка обе руки, напрягся весь и выскользнул из него, как из материнского лона. И кинулся надевать это американское чудо! Но не успел. Где-то надо мною и чуть-чуть левее вдруг зазвенел, то ли хрустальный колокольчик, то ли смех, хотя никого я там не увидел, как ни старался. И услыхал, нет, уловил нежно-протяженный голос, который звенел, по-московски растягивая слова и акая...

— Это, зачем тебе еще и штаны! А-ха-ха-ха-хааааа! Ты такой красивый... А-ха-ха-ха-хааааа! Без штанов!

От этих слов я и застыл на месте, едва успев прикрыть срам рукой.

— Левша! Левша... Лев-ша... — прозвенело, удаляясь, а я так и остался стоять посредине улицы, как статуя бессменного нашего и ввек неувядаемого скульптора Церетели.

Через какое-то время я услышал прерывистый вой приближающейся ко мне на огромной скорости машины. А когда увидел еще и проблески на ее крыше, то...

«Колобок санитаров из психушки вызвал!» — панически всплеснулось в сознании и я, освободившись от магических пут, кинулся надевать джинсы. И сразу же понял, почему их выбросили. Змейка на мотне была сломана, ни одной пуговицы не наблюдалось, к тому же, мои уже теперь, американские штоники были на три номера толще меня. Решение пришло мгновенно, и я нырнул в тот же самый люк, из которого выпал. И почувствовал то, чего не чувствовал в своей жизни никогда. Внутри моего убежища воняло, но не просто воняло, а чувство было такое, что это...

Вот, оно что! — это сооружение было огромным мусорным ящиком, только какой-то придурочный разложил весь этот мусор по пластиковым пакетам...

— Вот, вот... Я точно не в России... Да еще месяц лежит, как будто я возле экватора.

 

...Особенно долго рассуждать мне не дали. Приехали не санитары, приехали какие-то буйнопомешанные люди в непонятной форме голубого цвета. Они орали на своем тарабарском так, как будто их кто-то резал. Или они сами хотели кому-нибудь, а может быть, что и мне, поломать руки и ноги. К моему счастью, они меня не нашли, я сидел в своем убежище тихо, как крот, даже не чихнул ни разу. Хоть и... очень хотелось.

— Можете вылезать. Они уехали. — Это кто-то открыл соседний люк и сунулся туда головой. Я встал и увидел двоих. Тот, что предупредил меня — почти двухметровый, сухой как очерет, дядька — стоял, вытянув руки, и я сразу понял — он слепой. Рядом с ним, на самодельной инвалидной коляске, переделанной из супермаркетовской тележки, сидела дама в пенсне. Она курила огромную гаванскую сигару и с нескрываемым интересом рассматривала меня. А потом...

— Какой уникальный экземпляр... Разрешите представиться, бывшая прима-балерина Мариинского театра — Кристина Ставиская. А это — профессор Никаноров... Иван Павлович. Профессор от счастливой жизни в этом грёбаном Израиле ослеп, а я обезножела, как видите... Еще до приезда сюда.

— Так я в Израиле?!!!

— Не надо так кричать, иудеев разбудите, и снова приедет полиция...

— А вы кто такие?

— Мы?.. Мы — ночные хищники. Под покровом непроницаемой средиземноморской...

— Не слушайте ее, голубчик. — перебил даму профессор. — Её все время заносит. Что поделаешь, артистическая натура. Мы по ночам обследуем мусорные баки и выбираем из них всё, что имеет хоть какую-то материальную ценность. Я, как бы, водитель коляски, а Кристи командует всем этим...

— По ночам?!

— Видите ли, днем мы стесняемся...

— Ой, ой! Стесняется он, — зашипела балерина, потом пыхнула сигарой и продолжила: — А сколько раз тебе бедуины морду чистили? Днем нас все гоняют, как сидоровых коз. Конкуренция, мать ее... за ногу.

— Откуда в Израиле бедуины? — изумился я.

— От верблюда! — откинулась в креслице Ставиская.

— Слушай, ты долго будешь в мусорке париться, вылезай уже.

А когда я вылез, спросила.

— Ты чего за штаны держишься? Боишься — упадут? А, понятно! Ванечка, дай мне баул. Так... что там у нас, — и меня снабдили почти новым кожаным ремнем, растоптанными туфлями без шнурков и неизвестно как оказавшейся в их бауле почти кожаной курткой. Хорошая такая куртка, но без пуговиц. Совсем.

 

Не успел я прибарахлиться...

Слева, со стороны дома, справа из кустов и, как мне показалось, сверху с деревьев на нас посыпались эти, припадочные в голубом. Кристина в мановение ока была пристегнута наручниками к коляске, Никаноров к любимой женщине, а меня повалили на землю и держали, за что только можно было, человек пятнадцать. Потом меня подняли, заковали руки и ноги в форменные кандалы с цепями и уже хотели волочь в микроавтобус с решетками на окнах, как...

Иван Никанорович закатил вдруг речугу на ихнем, еврейском. Он кричал на представителей закона так, что в окнах близстоящих домов появился свет, на балконах появились люди и... Поразительно, но эти люди стали форменным образом выражать свое возмущение на русском языке. Откуда они все, как один, знают русский, подумал я, да еще такой профессиональный мат. Мне показалось, что я, как минимум, в Одессе.

— Свободу гойской интеллигенции!!! — это на балконе второго этажа аж подпрыгивал, какой-то примятый чудик, в старинных советских трусах и при пузе. Я пригляделся... Ба, да это же мой автор, тот самый, который и создает этот волшебный романчик. А он-то как сюда, внутрь повествования, проник!!!

И тут случилось что-то, уж совсем невероятное. Мои кандалы и наручники, которыми были прикреплены друг к другу Кристина и Иван сами собой раскрылись и упали на землю. Копы кинулись поднимать их, а они... исчезли. Напрочь. Люди с балконов, зевая и потягиваясь, разбрелись спать, даже мой пузатенький пропал куда-то. Эти, синие в огромных фуражках, собрались группками человек по десять и завели какую-то старинную песню с причитаниями и завываниями. А я услышал свистящий шепот балерины.

— Молитесь, молитесь гады... Она уже близко.

 

 

Глава 2

 

Я уже знал откуда-то — что будет дальше, вернее предощущал! Пространство вокруг нас взвихрилось звуками наиновейшего негритянского джаза, а хриплый голос певца заставил молящихся служак впасть с религиозный экстаз, наподобие того, американского, когда проповедник овладевает тысячами толстых, сентиментальных теток, и они плачут от надвигающегося на них обещания чуда. Кошки, сбежавшиеся со всего района, подхватили эту песнь любви в надежде, что и им что-нибудь обломится. В общем, на нас надвигалась обычная, тихая израильская ночь. Во всей своей красе.

 

И тут появилась ОНА. Совершенно эфирное создание в развевающихся флюоресцирующих одеждах катило себе на миниатюрном дамском велосипедике, старательно выписывая кренделя, и казалось, что, увлеченная этим занятием, она не замечает ничего и никого вокруг. Но, проезжая мимо полицейских, которые все, как один, стали по стойке смирно и, отдавая ей честь, запели хором и на один голос то ли марш, а, скорее всего гимн своей непобедимой страны, она небрежно плеснула на них ручкой, и они побежали к своим машинам, а внутри их машин что-то уже хрипело и пищало, зовя этих, самых неутомимых в мире, к свершению новых боевых подвигов во славу избранного народа Эрэц Исраэль. Кошки поскакали к волшебнице, окружили ЕЁ в ожидании чего-то необычайного. И ОНА зазвонила в свой велосипедный звоночек, и прямо с ближайшей звезды каждой кошке свалилось по куриной ножке, а котам по крылышку.

— Привет вам, мои дорогие, — летела в объятья стариков и утешала и приголубливала, и к сердцу прижимала, а к черту не посылала, нет!.. И потом, обернувшись: — А кто это у нас тут еще появился, что за подарочек мне ко дню ангела?! — и помолчавши, как бы изучая внутреннюю мою суть... — Ну, здравствуй, здравствуй, человечек!!! Ты теперь мой навсегда, на весь оставшийся тебе век, так что цвети и пахни, все страхолюдное твоё я сожгла, а пепел развеяла... Дым жизнь твоя была, сплошной дым-тоска-кручина, ты до сих пор на пороге жизни и смерти, миленький мой, так что терпи и надейся, надейся, человечек... что тебе ещё остается, только это.

И тогда я решился. Я отодвигал от себя этот вопрос с того самого мгновенья, как очнулся.

— Я... я... не знаю — кто я. Ничего не помню.

К моему удивлению, ОНА этому даже обрадовалась.

— Это ничего, сколько фильмов у вас, у человечков снято об амнезии, а у тебя этого нет, это даже хорошо, это блок, если ты сейчас все вспомнишь, будешь страдать, безмерно страдать будешь, — и слезы покатились из огромных голубых глаз ее... И я тоже заплакал, зарыдал, закрыв глаза ладонями, а когда отрыдал своё — ОНА исчезла.

— Пойдемте к нам, приведете себя в порядок, отдышитесь, придете в себя, — профессор направил на меня левое ухо и ждал, что я отвечу.

— А заодно и отмоешь грехи свои... — Кристина тяжело вздохнула. — Инкочка к себе праведников не берет, мы, ее дети — все, как один, раскаявшиеся грешники. Заметив мой недоуменный взгляд — объяснила, что это так она называет ЕЕ. И сравнила облик прекрасной незнакомки с изображениями древнеиндейских божеств. Странно, но мне так не показалось. Когда ОНА появилась, то в моем мозгу взвихрилась бессмертная строчка А.Б. — Дыша духами и туманами. Я еще подумал, что гениальный мой Александр тоже видел ее и описал, а я не смогу, не смогу...

Не смогу! А Никаноров по дороге домой объяснял мне про другие измерения, и что он полагает, что ОНА — это реинкарнация богини инков и пытался подвести под свою теорию научную марксистско-ленинскую основу. И что он тоже видит ЕЁ каким-то внутренним зрением, и, в отличие от Кристины, ОНА представляется ему воплощением освободившейся от оков империализма феминистки. Он, как оказалось, был всю жизнь преподавателем политэкономии Мосгоруна. Балерина командовала ему, куда ехать, я тащился за ними и никак не мог понять, кто это меня, такого неестественного, на свет произвел, и пытался вспомнить хоть что-то о себе.

 

Через час, отпарившись в ванне и напившись чаю с невесть как оказавшимся в резко средиземноморской стране брусничным вареньем, я совсем осоловел. Парочка пошла сдавать свою ночную добычу, бутылки из-под пива и банки. А я сидел в продавленном донельзя кресле и с остервенением ощупывал и рассматривал себя в надежде хоть что-то вспомнить. Самое страшное, что своего лица в зеркале я тоже не узнавал. Из зеркала на меня смотрел какой-то лысоватый вахлак лет пятидесяти с мутными глазами, и я мог поспорить с кем угодно и на что угодно, что мы с ним не были знакомы никогда. Поэтому, когда дверь, заботливо закрытая хозяйкой на три замка, сама собой открылась, я совсем не удивился. Комната, где я занимался своим допотопным нарциссизмом, была мгновенно оккупирована подразделением марсиан в камуфляже и со штурмовыми ружьями, направленными почему-то не на меня, а по периметру в углы комнаты и в окно. Пришельцы по очереди, и очень четко произнесли одно и то же слово, а когда пятый, последний произнес его, то я с удивлением понял, что могу перевести его, и что это слово — чисто, наки, хотя я совершенно точно знал, что этот язык я никогда не учил, а в Израиль не поехал бы даже в кандалах, которые пытались сегодня надеть на меня еврейские менты.

В квартиру неторопливо внедрился квадратноподобный господин в черных и явно американских очках, в пиджаке и при галстуке. Такого не спутаешь ни с чем. КГБ — оно и в Израиле КГБ, как бы там оно у них ни называлось, к тому же, если бы я был суеверным, наподобие хозяина квартиры, то сказал бы, что этот, в очках, был точной реинкарнацией Лазаря Кагановича. Этот, волкодав сказал своему отряду, что они свободны. И тоже на иврите. И я снова понял, что он сказал. А чудеса продолжались. Этот чокнутый вытащил из пиджака пачку стодолларовых банкнот и какую-то маленькую книжечку в синем пластиковом чехле. И все это — бутербродом протянул мне. А потом произнес с чудовищным акцентом.

— Израэль — харашо! — Как и все израильтяне, пытающиеся говорить на русском, он произносил сложные для него слова по слогам, в два приема. Но он был не дурак, совсем даже... не дурак.

Я раскрыл книжечку и вспомнил, что она называется удостоверение личности и что у меня такая уже была, и что она как-то даже довольно сильно подпортилась, когда я упал по неосторожности в Мертвое море. А упал я, потому что не пристегнулся ремнем безопасности к столбу, на который лез. И произошло это на работе, и что работал я не кочегаром и не плотником... Работал я на химзаводе возле этого самого, самого бесцветного в мире... правильно, монтажником-высотником. Значит я все-таки жил в этой стране. И сейчас я узнаю, кто я такой...

Фотография была та же, что и в зеркале. Правда, на несколько лет моложе. Написано на иврите, имя — Леонид, я последний раз удивился, что умею тоже и читать на этом, средиземноморском, не очень хорошо, по складам, но все-таки умею. Значит я здесь жил, долго... я вспомнил, что долго.

Так, идем дальше, фамилия — Прохоров, маму звали Прасковья. И тут я наткнулся на то, что в СССР называли пятой графой, и так же, как и в советском паспорте, она означала национальность. Записи там не было, стояли, как в той песне — «...в этой строчке — только точки... после буквы — Л», но я-то помнил, какая там раньше была запись, и что я... РУССКИЙ!!!

 

У меня отлегло от сердца. Так, что там дальше... Но дальше читать не дали. Вторым его действием была протянутая мне страница из газеты на русском языке. Читай, — приказал он. Пришлось читать. В газете сообщалось, что на диком пляже между городами Ашдодом и Ашкелоном, в районе песчаных дюн, было найдено тело неизвестного. Все внутренние органы, включая глазные яблоки, из тела были изъяты. Полиция подозревает, что преступление было совершено террористами из Газы на националистической почве. В конце репортажа сообщалось, что по проверенной информации вчера ночью тело из полицейского морга исчезло. А ниже была помещена фотография. Пляж, море и накрытый какой-то рогожкой человек на песке.

— Ето быль ти! — мой гость нервно огляделся по сторонам. — А ти питриот. Слиха, патриёт, ти долджин подмегнуть нам. Как ти ета можиш обаснить мине?! — на этом нас и прервали. В комнату буквально внесли тезку великого физиолога. И он опять орал на всю ивановскую: — Да что за день сегодня!!! Сижу, пью чай, снимают штаны и несут куда-то!!! Кто-нибудь!!! Позвоните 911, скажите, что американская гражданка Кристина Ставиская попала в лапы импресс-сионистских брюхоголовых глобалистов!!!

А потом грянуло совсем уж до боли знакомое и родное: — Это есть наш последний!!! — а когда этот недобитый коммуняка завёл о том, как он воспрянет с давно распущенным Интернационалом, не выдержал даже представитель спецслужб:

— Миста Никаноров...

Дальше разговор пошел на английском, а вот если говорят быстро и по-английски, то я такого не понимаю. По всему было видно, что служака уговорил Павловича не кричать и он сдулся, как шарик после именин. Но потом встрепенулся и произнес:

— Подарок, ты здесь! — я ответил, что узнал свое имя и что меня теперь зовут Лёней.

— Лёнечка, не бойтесь ничего, — разволновался схваченный. — ОНА как Россия, как Родина... А Родина слышит, Родина знает, что в облаках ее сын пролетает! — снова завел он свою старую песню о вечном.

— Вам нельзья пьет, у вас ньет шлюха, — хотел предостеречь солиста захватчик.

— Сам ты шлюха! — это в комнату въехала рассвирепевшая Кристина. — Тебе что — не доложили? ОНА уже приходила сегодня.

Реакция жандарма была мгновенной и непредсказуемой, во всяком случае, для меня. В обеих его руках, оказалось по огромному пистолету. Он начал шарить этими пистолетами по углам комнаты, как змея выползая к выходу, и в мгновение ока скрылся, крикнув:

— Доллар с тибье! Подарок хеврати!

Я бросил пачку с деньгами на стол и хотел дочитать — что там еще было в моем удостоверении личности. Но мне снова не дали. ОНА уже стояла возле меня, и синекожая моя паспортина сама собой переместилась в ее очаровательные ручки, а потом исчезла в кармане темно синего английского пиджачка, и тут я обратил внимание, что на этот раз ОНА была одета в строгий английский костюм королевского покроя.

— Ой, не могу! — залилась смехом американская гражданка. — Как все остолбенели, когда моя коляска сама собой поехала по шоссе. Ой, не могу, мы даже Мерседес обогнали! Ты прелесть, Инкочка, просто прелесть.

— У вас еще, кажется, есть брусничное... Давайте пить чай, — прозвенело в ответ.

..............................................................................

Продолжение следует

Богинечка — Все, как один, молотком по лобстеру – хрясть!Елабужский синдром

СтихиЗаметки поэткорраМиниатюркиПотешное литературовьедение — Рассказки о старых русских

Об авторе. Содержание раздела

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com