ЗАМЕТКИ ПОЭТКОРРА ИЗ ПУСТЫНИ НЕГЕВ
КЫСЬ-НЮ ВО ВСЕЙ СВОЕЙ КРАСЕ И КРАСОЧНЫХ ОПЕРЕНИЯХ
(Артем ПРОЯЕВ) Ненавижу рассуждать о стихах. Мне кажется, что таких рассужданствий написано так много, что никто уже их и не читает. Но вот, в первый раз мне попалась пятистраничная подборка стихов, каждый из которых — маленькое чудо, так бережно и тщательно они выписаны. ...Надеясь проснуться однажды от ветра, Что выдохом мятным целует колени, Шепча, что минувшее — горестный сон, Что есть только море и это мгновенье, И пустоши вереска там, за песками, И клоун, что робко разводит руками, Прервав церемонный свой полупоклон. * * * белые начинают и выигрывают — белогривые кони несут галопом белобортую ладью по доске неба, останавливаются, замирают, королева-метель с царственной неторопливостью входит в город. город вздрогнет, возомнив себя Троей, треугольником, в который вступают трое и все как один — герои. * * * ливень лиловых лилий смородиновым соком стекает в стакан, барабанит по крыше. кот в котомке мяукает томно приснились мыши. * * * Ты пасёшь гусей, моя маленькая деревенская дура. У тебя старое платье и больной сумасшедший папа. Деревья, каналы в твоей стране — ледяная архитектура. Покосившийся дом — отделение русской шестой палаты. * * * Уже потеплело. Но всё ещё не растаял лёд. Каналы блестят матовым серебром стекла. Это солнце бесится, в землю отвесно бьёт, Хрустеть заставляя от боли хрупкие зеркала. Да, это я понавыбирал на свой вкус осколки стихов, и они действительно хрустят, косят, стекают и от этого только выигрывают. Если сам автор почитает эту мою заметку, то обязательно поморщится, чего это этот старый — тут сами подберите определение — так причесал меня. А вот, причесал, всё, что пошло вразнос и эротизировалось, я так думаю, читатель сам включится и прочитает. А мы продолжим. Я читаю по строчке, пишу по словечку в день, Заполняя пробелы расчерченных клеток, где В тесных рамках бушует охрипший ослепший сон. Он доверчиво-хрупок и бережно-невесом, И ни капли не стоит остаться в нём вечно, но Я оставлю его, как есть, за твоим окном. держишь на золотой блесне солнца, хороводишь по круговой орбите на тонкой леске меня, аквариумную аквамариновую рыбку с лохматым хвостом, серебряной чешуей. опускаешь жабры омыть да остынуть на дно колодца, застыть на перине перистых облаков, столь мягкой, что всплеска не раздается, не следует, и тело виснет на леске, зыбкой тенью кромки воды касается, бусинками улиток скользит по стеклу, стекает, оступается и осыпается, рассыпается майским дождем * * * метель за моим окном напоминает мелодию для шарманки, она манит, шаманит и просится в дом, одиноко вздыхая, парашюты снежинок, слетая с небес, превращаются в арки, барельефы, ротонды, золотые дворцы моего ледяного рая. а в украшенном белой пушистой лепниной продрогшем доме я пишу тебе длинные письма, мой почерк немного нервный, и опутан цветными тенями прошлого, стоя в полупоклоне, проросший сквозь пол цветок лампы, спящий на бутоньерке. Половина шестого. На крыше растаял снег И теперь оглушительной музыкой льётся вниз, Мне ещё полчаса до метро по такой весне, Что не сделать и шагу без криков охрипших птиц. mystical jungle (Кысь/флейта водосточных труб) обезьяны попрятались под широкие листья пальм, броненосцы скрипя бронёй ушли в земляные норы. даже дикий ветер — кромсающий нервы альт — затихает в таинственных зарослях мандрагоры. между ветками папоротника светится рыжий глаз и зовёт:— подойди, не бойся, забудь плацебо, влажной кожей почувствуй шершавую колкость фраз. жабы пробуют голос для ночного концерта. летней ночью нечисть слетается на шабаш, ведьмы мётлами налысо бреют гору и уснувшую сельву, как точилка — тоненький карандаш. скоро полночь — не снести ни яйца, ни голову. скоро полночь. болото не помнит подобных смут, деловито шепчутся рыжеглазые существа. нам уже не спастись, да и головы ни к чему. опусти колпак, проползём мимо острых свай под избушкой одной из самых опасных ведьм. слишком тихо, тебе не кажется? ночь скулит. кожа чувствует ржавчину, голос стирает медь и шершавую колкость скрипящих могильных плит. ночь подходит к концу, и теплеет от рук гранит. жабы где-то скулят, ведьмы жалобно тихо воют. скрип в ушах — так похожий на скрип брони... скоро утро. здесь останутся только двое. А вот это стихотворение — нэцке-ню — понравилось мне необычайно. Я после того, как его прочитал, долго смотрел на физиономию юного автора. Запоминал изображение состоявшегося поэта. нэцке-ню на тонком клинке, направленном в сердце неба, блестя изнутри серебром — дождевые капли. раз где-то есть дождь — вероятно, прозрачный невод распорют ударами гибкие молнии-сабли — небесные цапли... сравненье, поверь, уместно ведь лента, бьющая сверху, быстра настолько, насколько внезапна... и вспышка металла вместо хмельного рассвета вопьётся в глаза иголкой. удар... покрываюсь густой позолотой боли и застываю на полке простым деревянным нэцке. сентябрь представляет меня в незавидной роли нагой статуэтки твоих бесконечных коллекций. * * * Кузнечик в небе. Шепот стрекозы Тревожит гладь чернильного пруда. Слова не оставляют борозды — Не принимает лексику вода. Стоит стакан, в котором мёртвый жук, Он захлебнулся лексикой и сдох. Ракушка в ухо шепчет слово «жуть». Ушел под воду пароход эпох. Язык застрял во рту, иду ко дну, Цепляя корни, косточки морфем И каждой клеткой ощущая глубину. Подушки смерти раскидал Морфей. Не слышен треск кузнечиков, стрекоз, Давно затихла болтовня ветров: Гвоздь тишины прошил меня насквозь. Родился человек, и умер Бог. Ну, и в окончание нашего стихопасьянса то, что я люблю больше всего, словотворчество, изощрённость версификации и необычные рифмы. У тебя на руках кукла: хрупкая, глиняная, Мягкая, мятая — словно из-пластилиненная, Катаешь её на карусели пальцев и греешь, Крепче держи при себе, раз отпускать не умеешь. Демиург-самоучка, неопытный кукловодик, Распускаешь волосы, гладишь — она боится, разводит, Шепчет тебе на ушко — королева ли я? Какой масти? Говоришь: рыжая. Осталось только намазать Хной и обжечь. В печь положу, всё сам, только сам, Вылеплю тебя, солнце запутаю в волосах Заколкой. Спрячу, начну творить чудеса — Я же волшебник — веришь, моя краса- вица?
Вести с поэтических огородов России. Илья Глазунов и Ксения Некрасова —
Анна Минакова. Иван Зеленцов —
Ирина Евса. Виктория Добрынина — Таша Томина. Лариса Миллер —
Евгения Ланцберг —
Артем Прояев (Кысь) — Екатерина Хильд — Шнитке... поэзия... взрыв... Павел Гулеватый —
«И я заплакал огромными и вполне крокодильими слезами»
— Михаил Дынкин —
Светлана Борщенко Стихи И.Скородинского Авторский раздел на форуме | 
