Ицхак СКОРОДИНСКИЙ

ЗАМЕТКИ ПОЭТКОРРА ИЗ ПУСТЫНИ НЕГЕВ

«ДУМЫ МОИ, ДУМЫ...»

(Евгения ЛАНЦБЕРГ)

Ну, разве можно, нахмурив брови, рассуждать о поэте, который всю свою творческую жизнь поёт. Рассуждать без улыбки. Тем более, что Евгения сама...

Под окнами вздыхают лопухи.

Лежу ничком. Общаюсь со стеною

и думаю, что лучшие стихи

мои уже написаны. Не мною.

* * *

Пишу стихи короткие, как жизнь,

как запах моря, принесенный ветром...

* * *

Я люблю бродить одна,

Никого не замечая,

Греть в руках бокал вина

Под печальный клекот чаек,

Я люблю смотреть в окно,

Думая о чем-то сложном...

Не понятно лишь одно:

Замужем все это можно?

Можно, Евгения, поэтам всё можно, они в неволе не размножаются. Стихами.

Ну, а чего же все-таки мы ждём от поэта, поющего свои стихи?..

Танго с пятью четвертями

Резкий короткий вдох.

Нет, задержись, душа,

Я не настолько плох,

Чтобы вот так казнить.

(Вьется стальная нить —

Как она хороша —

У твоего виска

Время проводит ток.)

Снова короткий вдох.

Не уходи, постой,

Ну посуди сама:

Много ль таких квартир?

(Маятник — командир,

Стрелочки встали в строй,

Времени бег простой

Посеребрит зима.)

Резкий короткий вдох.

Выстрел. Душа. Душа!

Пуля и снова — вдох,

Я превращаюсь в тир.

(Маятник — командир.

Как она хороша...

Ниточки встали в строй,

Стрелочки у виска.)

Вот, вот, уже теплее... А теперь — чайку!

Завари мне боярышник. Видишь, крадется листва,

прижимаются клены щеками багряными к почве,

обнимаются голые ветви в своем одиночье

и далёко, и тихо грустит на Нерли Покрова.

Мне не надо ни плыть, ни лететь, чтоб увидеть ее,

чтоб услышать молчание времени в сомкнутых веках.

Кто-то сверху глядит, как становишься ты человеком,

повторяющим, что заклинание, имя свое.

Пальцы длинные ива полощет в усталой воде.

Не спеши улетать в журавлиные дальние дали.

О тебе ли грущу, про тебя ли пишу, про себя ли?

Чудно пахнет боярышник!

И тут же — что-то такое, уж совсем неожиданное.

Это — точно душу посыпают пеплом. И бежит, бежит дорожка сквозь осенний парк, как в документальном кино, и мерзнут ноги. И хотя за окном август, в квартире такой ноябрь, что с августом не свыкнуться никак, как трудно привыкнуть к переводу времени на час вперед. И там так холодно, точно ноябрь — все время, точно августа не бывает вообще, а он все глядит на тебя с календаря, и никак не поймешь, в каком времени находишься.

Это — точно душу посыпают пеплом. И бежит, бежит дорожка сквозь колею фонарей на смуглом небе, и кажется, сейчас вот споткнешься о провода и полетишь в лужу, и мерзнут ноги. И хотя видно луну, на небе такой ноябрь, что с августом не свыкнуться никак, как трудно привыкнуть к звездам после дождя и туч. И там такая луна, точно август все время, а у тебя в квартире — ноябрь.

Это — точно душу посыпают пеплом. И бежит, бежит дорожка сквозь, старая, смуглая, и все мерзнет. И бежит она, минуя сентябрь и октябрь, из августа в ноябрь. И петляет, водит кругами, то возвращая в лето, то вдруг бросая в осень. И никак не понять, где же ты заблудился, и совсем не подумать, что заблудился, потому что все знакомо — и лужи, и фонари, и пепел осеннего парка, которым посыпают дорожку, бегущую в душу. И мерзнут ноги.

Попробуй такое спеть... И самое, самое, что погружает моё сознание в мелодику современного стиха, и кружит, кружит...

Я буду молчать, погружаясь в прозрачную тишь,

И рыжую бабью листву отгонять от лица,

Взлетят журавли, вместе с ними и ты улетишь,

Сгорит на газонах осеннего цвета пыльца.

(Пернатое сердце, ну где мне тебя запереть

От синего неба? Свобода твоя мне беда).

Наверное, я не умею сквозь листья смотреть

И каждую осень прощаюсь с тобой навсегда.

Ладони, как листья, легко опущу на скамьи

Коленей твоих, и окажется короток век

От лета, где тонкие тропки кладут муравьи