ЗАМЕТКИ ПОЭТКОРРА ИЗ ПУСТЫНИ НЕГЕВ
«И ОПРОМЕТЧИВО ЛЕГКА...»
(ТАША ТОМИНА) Пересекаясь по касательной с Ташей Томиной на перекрёстках Всемирной Паутины, я всегда поражался изяществу ее стихотворных построений и тому, как ей невыносимо иногда жить в разлинованных строках. А когда решил написать о ней заметку поэткорра, то понял, что писать буду о светлом. Пусть Томина возьмёт и поудивляется, насколько, в этом моём повествовании о ней, сама на себя непохожа. Нет, холода мои, я вам не Белла, я не скажу: «Приходите за мной!» Здесь так воздушно ногам загорелым бродится линией береговой. А вот Вам ещё и её творческая мастерская. так... опять запойная певучесть пуще смерти силится стращать, вот и муза глупая канючит, тычет мордой в желтую тетрадь. * * * На дне холщовки тонкий ключ со мною что-то приключится... Очнусь, бумагу уколю пером певуньи-стихоптицы. И опрометчиво легка, как будто в самой теплой зыбке, в махровой сетке гамака притихну пойманною рыбкой... И её поэтические путешествия. Узнать, запомнить, щелкнуть фотовспышкой, поймать в толпе клочок экскурс-тирады. Познаний нет, есть жажда и одышка, и критика на краткость променада. Вот Рыночная площадь — что жаровня, полна пернатых тушек голубиных, и каменный Мицкевич хмурит брови, и лошади стоят, сутулят спины. * * * вписала вечная земля вторую ноту февраля в чудачеств партитуру. звук осязаем и пернат: он — стая, он же — снегопад, и небу абажур он. * * * мой февраль отправлен за стекло день-деньской кружить снежинок сонмы. столько зим завейных* нам везло, сколько лет любили этот сон мы! запорошит прошлое метель, замалюет стужа стежки-стружки, где следов, бесчисленных досель, я была не панной, но пастушкой. но, похоже, нынче февралю не нужны моих рассказов лозы. ты не думай, я его люблю, этот белый воск анабиоза. понимаешь, просто иногда без особой видимой причины даже месяц люто**, без стыда может быть неласковым мужчиной. * завея — вьюга (белорусск.) ** игра слов: февраль по-белорусски — «люты» (лютый). И в окончание этого кружения по стихам, хотелось бы сказать, что от года к году талант её приобретает всё большую выпуклость и отчётливость, как будто все мы находимся под огромным увеличительным стеклом. концентрация ночи тождественна слепоте. духота, безысходность — я в брюхе огромной рыбы. насекомая жадность, что в небе стрекочут те, кто в неведомый час этот ад обживать могли бы... остается сомкнуть полукружья горячих век, неразбавленным жаром заполнить по плешку бронхи и начать: переулок, витрины, гроза, забег от сорвавшейся капли — до крыши бензоколонки. за стеною воды неспокойна кривая даль. хочешь видеть неровность мира — придумай призму. а пока оголтело и жадно гремит февраль, будто вскрыта хлопушка с незимним уже сюрпризом. как в любви — увязают маршрутки до лобовых — в этой музыке неба, в растерянном сне природы, потеряв траектории хода, снуют меж них потускневшие шашечки желтых пустых подлодок. расточительный ливень прохожих берет на понт — обещает случиться всемирным вторым потопом. да велик и живуч будет самый дырявый зонт, да продлится под ним пилигримов влюбленный шепот!.. ...концентрация ночи. покой. духота. провал... что дозволено сну — никогда не постичь рассудку. в параллельных мирах оголтелый горячий вал накрывает собой непопутную мне маршрутку... | 
