ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ицхак СКОРОДИНСКИЙ


Об авторе. Содержание раздела

ЗАМЕТКИ ПОЭТКОРРА ИЗ ПУСТЫНИ НЕГЕВ

ЯВЛЕНИЕ АННЫ МИНАКОВОЙ ВИРТУАЛЬНОМУ НАРОДУ

 

Меня всегда занимала идея — исследовать, как, по каким таким законам развивается интеллигент во втором поколении. А если это еще и поэт... Во втором поколении.

Вообще, я должен Вам сказать, что после создания Виртуального храма Русской поэзии и возможности печататься, не оглядываясь ни на каких Сельцов, неповторимость каждого поэтического открытия, лично для меня, приобрела почти абсолютный характер.

Я буду свои заметки базировать на материале, выставленном на сервере Стихи. Ру. Там творчество Анны Станиславовны Минаковой дано в перспективе и, менее чем более, полно.

 

«Как на яблочном боку изогнут блик,

так изогнуты косые паруса»

«На коленях моих отдыхает сама темнота»

 

Ведь это нужно было увидеть и естественным образом передать, да так, что картинка получается живая, живая.

Или — «Мы с тобой знакомы семь снов».

«Прощаемся до вчера», и великолепное окончание стихотворения — «К ресницам цепляются вечера».

И совершенно естественная игра звуков, как ручеек —

«В Висле исчерчено веслами». То есть то, что для обыкновенного человека стихи, для этой девочки — естественная речь. Очевидно, что она с ней жила всю свою жизнь.

Это я цитировал то, что Анна писала когда-то. А вот ретроспектива от настоящего времени — вглубь.

 

«Это нам, дуракам подают

неумытых ботинок уют,

платья легкие, птичьи манишки...

...И поэтов юродивых книжки.

 

Впечатление от её последних стихов такое, как будто летишь, летишь. Как во сне.

 

«Я увидела облако. Ты этим облаком был...»

« Я смотрела на облако, выглядела глаза...»

«Но дай хоть грош, хоть полгроша

за лишнее...»

 

Или вот — открываешь стихотворение — Февраль — достал! Чернеть и плакать!

Думаешь — ну, очередной перепев гения. Но...

«Март — чернее февраля...»

И далее —

«Лихой беды лохматый клапоть

и обомлевшая земля...»

А в продолжение —

«И небо — красное, воронье...»

 

Конечно же, всё, что я выбираю — это на мой вкус. Я уверен, что каждый, кто захочет читать стихи Станиславовны, найдет там что-то свое.

В заключение разбора — еще одна цитата из стихотворения — Темнота поползла.

 

«Это души надкушенных яблок сиянием синим

Возвращаются в небо по медленным струям дождя»

Нет, еще — «И трепет светотени утихающий —

Мгновенный остановит блик на лбу»

 

Вот так, молодые пролетают в поэтическом небе, а ты, глянув на их удивительный полет из-под ладошки, нагибаешься к земле и снова и снова пропалываешь свой поэтический огород. А вот Вам, мои дорогие и поэтическая загадочка на закуску...

А знаете ли Вы, из сора чьего огорода вырастила наша несравненная Анна Андреевна Ахматова своё гениальное стихотворение? Какой такой поэт вырастил для нее эти самые сорняки?

На этот вопрос, если никто не ответит, разгадка — в следующем моем разборе полетов по виртуальному поэтическому небу.

А вот, кто вырастил, для нас для всех, такое чудо — Анну Минакову? Тут и гадать не надо. Это замечательный русский поэт, утес и ортодокс — Станислав Минаков. Это он её, сам и лично, выкормил. Манной кашей и колыбельными из классиков... Покормит, а потом качает и поёт. То ли баритоном, то ли басом. Не помню... Давно это было. В прошлом веке.

 

АННА МИНАКОВА. В ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕМЫ.

 

Заметку об Анне Минаковой я писал первой. С тех пор и мой способ раскрывать перед Вами, мой читатель трепетную поэтическую душу претерпел, так сказать. И ещё, я меньше стал болтать в этих своих опусах.

Да и Анна за эти годы, не вместившись в сетераторскую судьбу, стала и лауреатом, и узнаваемым поэтом. И мне стало интересно, а что сейчас...

 

Интересно, когда человек как цветок

Не мигая глядит на зелёный восток —

В мельтешне ли, толпе ли, пустыне,

Словно в жилах его не кровища, а сок,

И внимательный свет в сердцевине.

 

Будто кто-то ему указал на звезду:

Из неровного облака вынул.

И теперь он цветёт в поднебесном саду

Меж тюльпанов, ромашек и примул.

 

А в густых золотых волосах волосах

Шебуршит, воскресает пшеница.

Интересно, что весь он — почти в небесах,

Стебелёчек и стрелка на Божьих часах,

Но ему — вместе с нами — висеть на весах

И к земле неподвижной клониться.

 

И, неспешные очи лилово разув,

Обмирая, вздыхая глуб*о*ко,

Он как будто готов сквозь росу и слезу

Посмотреть на неблизкого Бога.

И выходит во двор, где сияют кусты,

Полон солнца открытый его рот.

И ложится пыльца на власы и персты,

И рубашки отвёрнутый ворот.

 

И ещё. Поэты Слобожанщины, со столицей этого края, я имею ввиду мой родной город — Харьков, действительно говорят на особом, птичьем и поэтическом языке. Это определено пограничьем и обогащением от двух культур, российской и украинской.

 

 

Святая вода

 

Я в сумерки втиснусь, где каждый — вещ,

И где оживает любая вещь,

С Тобой становясь — одним.

И вижу: источник

И крест над ним,

И выше — звезда над ним.

 

Но вечер-овчар превратился в ночь,

А ночь охладила дух.

И смотрит её неуёмный глаз

На тёмно-зелёный туман, на нас,

На заговорённый луг.

А луг — это глина Твоей щеки,

Щетина её — спорыш.

А мак да цикорий — цветки-щенки,

В которые Ты глядишь.

 

Мой ветер оправлен Твоей травой,

Весёлой травой Твоей.

Брожу словно телепень дрожжевой

С бескровной, бескровленной головой,

Твержу новоявленный облик Твой.

И снова — в колодце с водой живой,

Я словно в колодце с водой живой,

Ведома оранжевой и живой,

Живучей водой Твоей.

 

Ко мне потянулась рука реки,

И это — Твоя рука.

В ней рыбы летят

И в воду глядят,

И у них блестят бока.

 

Ты — дальняя длань и длинный поход,

А я — это камень, особый, тот,

Что нет, не утонет. Поток несёт

Меня — сквозь пылюку несметных вод.

Так синий цикория трёп — несёт

Твоя нескончаемая рука.

И лёгок полет моего цветка!

 

Опомнюсь: источник

И крест над ним,

И выше — летит звезда.

Опомнюсь — остыну,

И мир — постыл,

И он — зеленее льда.

К моим неумытым немым щекам

Прилеплена лютня льда.

И я б не оттаяла никогда,

Но тёплой святая была вода,

И сладкой была вода.

 

Мои заметки всегда были краткими. Но, как я писал ранее, Анна не вмещается. Вот ещё три, на мой взгляд, великолепных тому примера.

 

(Меркуцио)

 

Неизбежная шутка, безжизненная, — как йод

Обжигает губы обветренные. Пускай.

А сорока-воровка пуговицы клюёт

На сорочке моей синенькой, новенькой.

Но твоё свято-место — пусто. Я жду и жду,

И чернею. И стану чёрная — до зари.

И тупые остроты всегда у меня в ходу.

Освети мою душу пыльную, озари,

Я уже не могу без шуточки, без тычка.

В перепачканных пальцах лопается стекло.

Что ж, тепло тебе, девица-ласточка-весточка?

Что ж, тепло тебе, красная, горькая?

Не тепло.

 

Ты войдёшь — серьёзный, внимательный, тёплый, с тёп-

лыми крыльями, призрачный, не отворяя дверь.

И тебя не достанет ничтожный, напрасный стёб —

Зверь бессмысленный и беспощадный, ничейный зверь.

Ты один не подвластен вранью, воронью, трепне,

Мотыльки и цветки расцветают в твоём окне.

Не печёт, но печётся словечко твоё обо мне,

Оттого так спокойно, так непечально мне.

 

Ты войдёшь, серьёзный, молчащий — в себе, в снегу,

И меня не дразнит, меня не смешит уже

Твой во всём перехлёст — потому что я так не смогу:

Без издёвки совсем, без извёстки на душной душе.

 

 

* * *

 

...И летело — рваное, ветреное, почти

что дымок. Не моя нирвана, не мой дымок.

Я увидела облако. Ты этим облаком был.

Или тело забыл, или всё на земле забыл.

Белый-белый, как водится, серенький с голубым,

проливной, как водица, такой у него был цвет,

а размер — мой любимый, анапест (почти с тебя).

Я смотрела на облако, выглядела глаза,

я смотрела на облако, я на тебя смотре...

 

 

Колыбельная

 

В голове моей плавают — словно бы в лодке, пироге —

Мысли грустные, да: у тебя (хоть пока и не видишь)

Ноги длинные выросли — к длинной-предолгой дороге.

Но пока я пою колыбельную — спишь, не уходишь.

 

От тебя уходила рыба с серебряными боками

И вода колебалась и виделась синей и странной,

От тебя и земля уплывала в стране чужестранной.

Да и нету страны твоей, родины, твёрдой-претвёрдой, как камень,

И родной, и одной, и единственно неотвратимой.

 

Так куда ты, зачем ты летишь, но скорей, но лети, мой

Тростниковый и хладный (как сон твой), почти недвижимый,

Недопитый (как чай твой), но спи, молодой, но лежи, мой

Неукрытый... И бабочка мысли со лба полетела,

В темноте засверкала, оставив уснувшее тело.

 

И вода вечерела реки, и чернела, чернея.

Я гляжу на дорогу твою, а она всё длиннее.

Я пою, но всё тише, всё тише, всё тише и тише.

Колыбельная кончилась песня. Проснись же. Иди же.

 

А вот, куда идти, это я могу подсказать. Набирайте в Журнальном Зале — Анна Минакова — и читайте. Рекомендую.

МОЕ ЯРКОЕ И БРЕДОВОЕ ВИДЕНИЕ ОБ ИВАНЕ ЗЕЛЕНЦОВЕ

ВЕРОЯТНОЕ К ОЧЕВИДНОМУ

 

Всю свою несознательную жизнь я поражался в правах и в осознании того, как это, когда поэт ухитряется втиснуть в традиционную систему стихосложения  наисовременнейшее содержание. Итак, перед Вами, мой читатель, поэт Иван Зеленцов. Давайте знакомиться.

 

В этой предновогодней стране

сотни лет — мандариновый месяц.

Душу, слякоть дорожную, мне

дни прохожие медленно месят.

 

... А из пасти голодной свисает

окровавленный русский язык.

 

Утром хмурый дворник

сгребает сны шуршанием метлы...

 

...Сыр луны на треть

погрызли мыши, или, может, звёзды.

 

Мы замёрзнем в аду, потому что при жизни горим

на большой сковородке, покрытой дорожным тефлоном

 

Лишь юный Бродский, словно вечный boy,

смеется с выцветающей обложки.

О чём писать? О Боге? Бог с тобой,

ведь он живёт в сирене неотложки;

в забытом сне; в царапающем тьму

отсвете фар на потолке; в вигваме

шамана; между строк — и потому,

как бабочка, не ловится словами...

 

...И пешеходы обходят лужи, чтоб в небо синее не упасть.

 

Выдыхаешь «до встречи» и снова

залезаешь в плацкартный Аид...

...И ожившее беглое слово

перепиленной цепью звенит

в онемевшей гортани. А кроме

тех цепей — что осталось терять?

Так роняй, словно капельки крови,

торопливые буквы в тетрадь,

продолжая бессмертную повесть,

повесть, автор которой сказал,

умирая, что жизнь — это поезд

в никуда, а рожденье — вокзал.

 

И вот ведь какая штука. Я уже сорок лет пишу свои фантасмагории, принимая их за яркие бредовые видения, а Иван, как когда-то Твардовский закрыл тему любви в поэзии, решил закрыть то, над чем я бился, как голубь шизокрылый, всю жисть, одним единственным стихотворением под одноимённым названием.

В этой его, единственной и неповторимой ФАНТАСМАГОРИИ — много всего поместилось — «и прочие, ставшие жабами принцессы», и — «краткость, совершившая инцест со своей собственной сестрой», и — «сотни комнат — в каждой человечек полночничал, похожий на» — автора. И вполне хулиганская концовка —«и можно зажигалкой ласкать горячий тополиный снег».

И как будто всё у него происходит легко и непринуждённо, но не стоит  обманываться. Такое просто так не даётся никому и никогда.

 

...Только вспомню сам

отца и маму; бабочку на шторе;

ночной костёр; по разным полюсам

разбросанных друзей; закат на море;

глоток вина; как мучил, краснощёк,

бумажный лист, таинственный и жуткий;

твои глаза, походку и ещё

как в детстве рвал на поле незабудки.

 

Размазаны в синем от слёз облака,

и, значит, все буквы сотрутся...

...И волосы женская гладит рука

и страшно

ещё раз проснуться.

 

О чём писать? Хотя бы о звезде,

чей тусклый свет из городского смога

хоть иногда, но виден, и везде

тебя хранил до времени — от Бога,

от смерти, от любви и от судьбы...

...И белый лист — кромешная дорога —

тебя уже ведёт. Считай столбы —

есть время. До судьбы, любви и Бога.

 

Так и бродишь по свету, используя мозг, как фонарь,

источающий тьму, и глядишь в эту тьму, где всем миром решили

принимать чёрный круг за единственный свет,

забывая, что свет много больше, прекрасней и шире,

забывая о лете, когда бесконечный январь,

забывая, что дверь, на которой написано «выхода нет»,

никогда не закрыта,

не помня, что выход

есть, пока остается хоть маленький вход.

 

...Раздёрнешь шторы — рама словно рана,

а в ней зияет рваное нутро:

безумие безбашенного крана,

машинный рёв, подземный гул метро!

Внизу — Москва. О важном, но забытом

в проулке громко квакает клаксон.

Дрожит тяжёлый воздух (видно, с Виттом

святым сошёлся в пляске Паркинсон).

 

И всё же, я не написал бы эти заметки с поэтических полей ноосферы, если бы не последнее впечатанное Иваном стихотворение — Сомнение. Вот оно даёт автору надежду на то, что когда-нибудь потомки не будут называть его засаленным шнурком, а увидят в нём продолжателя славного нашего — Фёдора Сологуба.

 

Моя любовь... Пусть тьма меня проглотит.

Я отряхнусь, я  встану и пойду,

чтобы не видеть, как она колотит

своим хвостом раздвоенным по льду.

 

И снова ночь морозная со скрипом

меня везёт. На козлах блеет бес,

и ангелы, больные птичьим гриппом,

пикируют с простреленных небес.

 

И последнее. Может быть,  это моя очередная фантазия, но я шепчу, не знаю уж кому, сейчас о том, чтоб он удержался на этой высоте, по себе знаю, как трудно падать.

Анна Ахматова, Илья Глазунов и Ксения Некрасова — Анна Минакова. Иван ЗеленцовИрина Евса. Виктория ДобрынинаТаша Томина. Лариса Миллер Евгения ЛанцбергАртем Прояев (Кысь)Екатерина ХильдШнитке... поэзия... взрыв... Павел Гулеватый «И я заплакал огромными и вполне крокодильими слезами»Михаил ДынкинГалина ПольскиСветлана БорщенкоБилингва. Ицхак СкородинскийЮрий Олеша

СтихиЗаметки поэткорра — МиниатюркиПотешное литературовьедениеРассказы

Об авторе. Содержание раздела

Авторский раздел на форуме

Книга по терапевтической стоматологии. Заказ книг по стоматологии.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com