ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Тим СКОРЕНКО


Об авторе. Контактная информация. Новые стихи

 

Волхвы

 

Подари мне каменья, которым ты равных не видел, разори свои трюмы, запасы свои разворуй, меценат голодранцев, дырявых мошон покровитель, распусти этих прихвостней, ты не нуждаешься в свите, и ослов прикажи разнуздать — им свободней без сбруй, да шагай босиком — твои раны залечит Спаситель. Сохрани мне в подарок пригоршню блестящего злата и ларец жемчугов, да монету с портретом другим, вот и всё – ничего от тебя мне, по сути, не надо, но уж коли пришёл, так негоже кичиться нарядом, раздевайся у двери, входи, как родился, нагим, и, возможно, заслужишь местечко чуть дальше от ада. Ты явился к царю? Предвосхищу, проситель, сомненье: я действительно царь. Загляни, загляни мне в глаза. Я сказать не могу, но ты чувствуешь сердцебиенье? Это я сочленяю в тебе разнобойные звенья, я латаю тебя по живому, мой друг Бальтазар. А теперь уходи: за тобою я вижу две тени.

 

Ты с любовью пришёл? Что принёс ты, скиталец, помимо своих жалобных чувств, этих жалких сердечных потуг? Не за тем ежечасно приходят сюда пилигримы, чтобы дать мне любовь, но приходят, несчастьем гонимы, чтобы взять у меня, ты за этим явился, мой друг? Если нет — так иди, как и шёл, в направлении Рима. Расскажи мне о ней, пусть не знаю я женского тела, и навряд ли узнаю, поскольку я должен быть чист. Ты ведь чёрен, Каспар, как посмел ты посвататься к белой? Как посмел натираться пустынным суглинком и мелом, как на ярмарках красят порою себя циркачи? Пред тобой не склонилась рабыня — и в этом всё дело. Забери свою ладанку, что мне твои благовонья, если справа осёл, да и слева поди, не цветок. Загляни мне в глаза, что ты видишь, властитель, в них, кроме бесконечной любви? Ничего. Так навьючивай пони и греби, сколько можешь, поскольку любовь — это Бог. А затем уходи, и, пожалуйста, без церемоний.

 

Что, мальчишка, несёшь? Свои беды, проблемы, пороки? Ты лишился пристанища, крова и трона, поди? Положение может быть невероятно высоким, но чем выше забрался, тем более, друг мой, жестоким, обещает падение быть, потому и гляди, не сломай о придворные камни монаршие ноги. Ты обижен на мир, понимаю, забрали кормушку, но ничтожна любая кормушка на фоне моей, потому предложи оскорбителям верность и дружбу, и налей им вина в драгоценные кубки и кружки, и прости им обиды, и прошлое хмелем залей, вот тогда и поймёшь, что не слишком-то это и нужно. Что стоишь истуканом, в глаза мне смотри, пустомеля, неудачливый принц, я с тобою веду разговор. Обещаю тебе, Мельхиор, не пройдёт и недели, как тебе возвратят твоё царство, рабынь и постели, вот тогда ты и вспомнишь мой странный приказ, Мельхиор. И уйдёшь, как уходишь теперь от моей колыбели.

 

Одного лишь хочу — нет, не ладана, злата и мирры, не красивых одежд, не подушек под тельцем моим. Пусть четвёртым волхвом будет мрачный стареющий Ирод, изувер, кровопийца, гонитель свободы и мира, этот хитрый искусный политик, удачливый мим, никому никогда не плативший положенной виры. Приведите его, позовите, пускай он приедет, и меня поцелует в уста, и ударит поклон, вот тогда я пойму, что не зря появился на свете, вот тогда, торжествуя в преддверии шага к победе, он посмотрит в глаза мне серьёзно, бесстрастно и зло. И прольёт мою кровь — но спасутся невинные дети. Тридцать лет до креста — слишком долго, я просто устану столько ждать фарисеев, Иуду и крики толпы. Почему не сейчас этой силой, мне Господом данной, заплатить за грехи, как могу я платить беспрестанно тридцать лет, одинаково скучных, пустых и скупых.

 

Позовите мне Ирода.

Я призываю тирана.

 

 

Псы Господни

 

Так гляди на меня и беги, коли я на взводе,

Коли падают прямо на лапы комки слюны,

Потому что запомни, ублюдок, я — Пёс Господень,

За тобою, паршивец, не может не быть вины.

Ты уверен, что праведен, значит, латай прорехи

В избирательной памяти — все вы в одном ряду,

Ибо грех — это русло, в котором текут все реки

К безобразию, алчности, в темень и пустоту.

 

Лепечи — не отмоешься, сволочь, воды не вдосталь,

Оттирайся песком и пощады, давай, проси,

Тебя ждут пустыри и заброшенные погосты,

Твоё место — в канаве, на свалке, в дерьме, в грязи,

Улепётывай прочь, что мне толку в тебе, уроде,

Не наешься тобой, даже мяса — всего на зуб,

Но я должен терпеть, потому что я — Пёс Господень

И, подобно кресту, на себе этот ранг несу.

 

Говори, что старался быть добрым, хорошим, честным,

Что однажды слепому проспект перейти помог,

Что однажды в метро уступил старушонке место

И однажды принёс на могилу отца венок,

Что пытался пройти свою жизнь на высокой ноте —

Не закончить, как все, а вот именно что пройти,

Да не выйдет, мерзавец, поскольку я Пёс Господень,

И меня на подобной мякине не провести.

 

Показушные подвиги можешь оставить в прошлом,

Пионерские грамоты тоже к чертям пошли,

Я немало дурного видал, но паскудней рожи

До сих пор не встречал ни в одном уголке земли.

Ты сожмёшься в кулак, в инфузорию, в реверс, в решку,

Притворишься ничем, просто пёрышком на ветру,

Комаром в янтаре, мотыльком, на огне сгоревшим,

И пятном на стекле. И тогда я тебя сотру.

 

Раскрошу в порошок, разжую, размелю клыками,

Потерплю и не выплюну, сморщусь, переварю,

Пропущу сквозь себя, как случайно попавший камень,

Как проглоченный с косточкой высушенный урюк.

Ты посмотришь вокруг и заметишь, что мир — на взводе,

Что кругом — негодяи, глаза их во тьме горят.

Вот тогда ты поймёшь, что отныне ты — Пёс Господень,

И покажешь оскал, и отправишься в свой наряд.

 

 

Испанка

 

Ты едешь вниз, мостовая щекочет нервы,

Трамвай грохочет, кондуктор закрыл глаза.

Ты помнишь, Лиза, твой мальчик всегда был первым —

Прямым, как штык, и стремительным, как гюрза.

 

Ты едешь мимо кондитерской, мимо банка,

И смотришь в окна, и время летит вперёд.

А он уехал. Его унесла испанка.

Но ты до сих пор не веришь в его уход.

 

Он был красив, как красивы бывают боги,

И щедр, как принц, хотя сам получал гроши,

Он мог быть ветреным или предельно строгим —

Но главное, он умел тебя рассмешить.

 

Умел играть на гитаре и пел романсы,

Ходил по театрам или порой в балет,

А, впрочем, больше всего обожал он танцы,

Но как иначе — ему было двадцать лет.

 

Ты видишь город и шепчешь себе: «Живая»,

Целуешь молча совместный фотопортрет,

И каждое здание там, за окном трамвая,

Тебе намекает: нет его больше, нет.

 

Ты хочешь выйти, ты просишь: «Остановите!»,

В истерике бьёшь водителя по спине,

Но он не слышит, а, может быть, и не видит:

Взывать к нему — что молиться глухой стене.

 

Трамвай уже по-за городом. Полустанки,

Деревни и звонкий хохот сельских ребят.

А ты мертва, ведь тебя унесла испанка.

Но ты и сегодня веришь, что — не тебя.

 

 

Монолог охотника за привидениями

 

Милая Джейн, я пишу из пустого дома: мрачно и грустно, течёт с потолка вода. Мы не знакомы, конечно, мы не знакомы, впрочем, знакомы мы не были никогда. Ты умерла до меня лет за двести где-то или чуть меньше — мне сложно считать года, ты умерла — я уверен — погожим летом, праздничным вечером выбравшись в никуда; ты попросила себе приготовить ванну, ты приказала служанке идти домой, это решение было слепым, спонтанным, необратимым, как тень за твоей спиной. Узкий флакон, отдающий миндальным мылом, стрелки часов, убегающие вперёд. Пей, моя девочка, бренная жизнь уныла, лей эту сладость в едва приоткрытый рот, капай на пальцы, глотай через силу, с хрипом, бейся в истерике, брызгай на пол водой, бойся шагов наверху, подчиняйся скрипам, будь ослепительной, сильной и молодой. Будь молодой, оставайся такой в альбомах, радуйся лету, и осени, и весне. Милая Джейн, я пишу из пустого дома, где лишь твоя фотография на стене.

 

Милая Джейн, я приехал к тебе с ловушкой, с кучей приборов и датчиков в рюкзаке, в каждой из комнат расставил глаза и уши, видеокамера в таймере на руке, тонкие ниточки, масляные пороги, чуткие сенсоры, точно как на войне. Волка, как знаешь, наверное, кормят ноги; призраки кормят подонков, подобных мне. Милая Джейн, я же знаю: ты здесь, я чую. Дай мне отмашку, позволь мне тебя найти. Мог бы и силой, конечно, но не хочу я, мало ли что там проявится впереди. Был особняк, а теперь — только левый флигель, стол и бумага, изорванный мой блокнот, где номера, города, имена и ники, а на последней странице — наброски нот. Да, я пишу иногда, в музыкальной школе раньше учился, но бросил почти в конце. Школа казалась тюрьмой. Что ж, теперь на воле. Воля сполна отпечаталась на лице. Годы и бары, уже не боишься спиться, меряешь время в проверенных адресах. Главное в нашей профессии — не влюбиться в жертву, почившую пару веков назад.

 

Милая Джейн, я уже отключил сигналы, выбросил камеры, записи скопом стёр. Что ещё нужно, скажи, неужели мало? Может, из сенсоров мне развести костёр? Я расслабляюсь, сожми мои пальцы, леди, нежно води по бумаге моей рукой! — Джейн, изначально всё шло не к моей победе, и вот, пожалуйста, кто я теперь такой Суть ведь не в том, что тобой я пробит навылет, в дом твой пробравшись, как будто коварный тать — просто со мной не хотят говорить живые, даже когда очень хочется поболтать. Мёртвым — неважно, они же сказать не могут, могут ли слышать — пожалуй, ещё вопрос. Верю, что да. И поэтому не умолкну. Слушай меня. Я давно говорю всерьёз. То есть пишу, потому что так много проще, можно подумать, во фразы сложить слова. Милая Джейн, извини за неровный почерк, так научили, а сам я не виноват. Время идёт. Я умру — и такое будет. Верю, надеюсь и знаю, что ты там есть. Всё, мне пора. Я опять возвращаюсь к людям. Нужно проверить ещё два десятка мест.

 

Милый Симон, я пишу тебе, сидя в ванной, прямо на стенке рукой вывожу слова. Ты мне приснился: красивый, но очень странный, ты мне писал, что два века как я мертва. Я оставляю тебе это фото, милый, дагерротип — к сожалению, лучше нет, — и ухожу: для того, чтобы можно было встретить тебя через двести грядущих лет.

 

 

Памяти Олега Янковского

 

Иду устало, сгибаясь низко, по-стариковски,

Свалившись в кресло, канал включаю и слышу плач.

Мне сообщают: сегодня умер Олег Янковский,

Барон немецкий, поэт Рылеев, дракон, трубач.

 

Я не смотрел половину фильмов, где он снимался,

Меня волнуют, простите, вести с других полей,

Но если роли для эрудитов уходят в массы,

То это значит, что нужно больше таких ролей.

 

Пред ликом смерти равны и кролики, и удавы,

Бечёвка рвётся, трещат опоры, крошится мел.

И я исчезну. Но я имею на это право,

А вот Янковский — или мне кажется? — не имел.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11    12    13    14 

Бардовская песня. Избранное. Ссылки для скачивания и тексты

Проведение Стентирования сосудов mediturizm.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com