ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Тим СКОРЕНКО


Об авторе. Контактная информация. Новые стихи

СТИХИ 2013-11

 

 

Джекил и Хайд

 

Пропал мой друг. Не погиб, но исчез куда-то,

Оставил на карточке месячную зарплату,

На столике в кухне — недоеденного салата

Полмиски, плюс немытый пустой стакан,

А после он вышел — в октябрь, во мглу — из дома,

Его, говорят, ещё видели на Садовой,

Он шёл неуверенно, будто под белладонной,

Хотя, вероятнее, просто был в стельку пьян.

 

Он был весельчак, помнил множество анекдотов,

Смеялся над шефом, чуть-чуть презирал работу,

Рубашки его обязательно пахли потом —

И он их старательно два раза в день менял

Он пел под гитару и знал три аккорда с лишним,

Однажды на праздник по пьянке залез на вишню,

И мы его, как напроказившего мальчишку,

Снимали оттуда, как помню, почти полдня.

 

Он очень любил собак, а котов — чуть меньше,

Но больше всего обожал он, конечно, женщин,

Подобных Джоконде, как будто с картин сошедших,

Слегка непонятной, божественной красоты.

Он несколько лет назад вдруг решил жениться,

И выбрал такую таинственную девицу,

Что та ухитрилась обчистить его и смыться,

Разрушив его намеренья и мечты.

 

Он много читал, и смотрел регулярно телек,

Ему никогда не хватало на что-то денег,

Местами он был как классический неврастеник,

Задёрганный, огрызающийся, смурной.

Порой он бесился от мелочи, без причины,

И даже ударить мог, что женщину, что мужчину,

Такие черты обычно неизлечимы,

Наследственность — говорил он — всему виной.

 

Потом отходил и опять становился добрым,

Подкармливал птиц покупной ароматной сдобой,

На лето хотел слетать, например, в Кордову,

И всех приглашал с собой, говорил: «Плачу!».

Он весело жил, он писал пресмешные хайку,

Но жизнь, как обычно, слегка подкрутила гайки,

Ему предъявив слишком сложный, пожалуй, райдер,

Задув его, как оплывающую свечу.

 

А как его звали — Джекилом или Хайдом —

Я, собственно, даже не помню. И не хочу.

 

 

Молчание

 

боги молчали когда ты ушёл на фронт

боги молчали когда ты стрелял в других

помни дружок если бог открывает рот

вряд ли он нежную песню тебе споёт

вряд ли исполнит к примеру победный гимн

 

бог не умеет быть тихим ведь божий глас

много опаснее иерихонских труб

боги молчали когда поступил приказ

ты потерял пару пальцев и левый глаз

стал неулыбчив и хмур и с друзьями груб

 

боги молчали когда от тебя ушла

та обещавшая ждать до седых волос

нет говорила она я совсем не зла

просто дела закрутились на новый лад

всё что доселе обещано сорвалось

 

боги молчали хотя ты у них просил

слово лишь слово одно тишина в ответ

ты поднимал к небу взгляд из последних сил

в небо ты камни бросал кулаком грозил

боги молчали как будто их вовсе нет

 

холодно в мире где боги всегда молчат

впрочем мы знаем о них лишь из древних книг

если ты видишь кого-то на ком печать

или кого-то бессильного отвечать

или кого-то под лапой у палача

тех кто вопрос задаёт а они молчат

вспомни себя

и ответь на вопрос за них

 

 

Лезвие

 

Анна взойдёт на мост, узкий, как бритвы лезвие, бросит беспечный взгляд в чёрную пустоту. Всякий, кто наг и бос, выбросив бесполезное, встанет за Анной в ряд, двигаясь по мосту. Встанет за Анной в ряд, будет её подталкивать; «Ну же, давай быстрей! Страшно тебе, поди?..» Ты помолчал бы, брат, — будь настоящим сталкером, хочешь вести в игре — ну так давай, веди. Анна идёт вперёд, руки расставив в стороны, в правой руке держа бремя своих грехов, горестей и забот; платье её оборвано, как и её душа, сито для сквозняков. Левая же рука — всякие добродетели, радости и любовь, скромность и красота, только вот у греха больше в разы свидетелей, тупоконечных лбов, пляшущих в никуда. Анна идёт вперёд, мастерски балансируя между обрывом вниз и вознесеньем вверх; Анну никто не ждёт, верящую и сильную, это её карниз, периодичность вех.

 

Каждому — свой мосток, свой дисбаланс над пропастью, гиря в одной руке, гиря в другой руке. Каждому свой итог, кто-то — в чаду и копоти, кто-то на волоске, тоненьком волоске. Справа — гниющий ад, чёрная вакханалия, холод полярных льдов, вечная мерзлота, шах и сейчас же мат: к чёрту твои регалии, нынче же будь готов в бездну упасть с моста. Слева — зелёный рай, красочное цветение, свежесть весенних трав, мир, тишина, покой, но такова игра, правила поведения: раз ты боец добра — в ад маршируй и пой. Лейся, чумной мотив тех, кто идёт по кромочке, тех, у кого в глазах — остервенелый страх; ну же, давай, веди, не дожидайся помощи, это твоя стезя, это твоя гора, это твои ветра, насыпи и течения, видишь, ли, экзерсис ждёт тебя, дурака. Если же я не прав, я не прошу прощения, мне бы с тобою — вниз, ноша моя тяжка.

 

Анна идёт вперёд, в этом её призвание, в этом её судьба, как объяснить ещё. Анна давно не ждёт истины и познания, вера её слепа, мысли её не в счёт. Мне бы теперь упасть — чёрт с ним, в любую сторону, если случится в ад — значит, случится в ад. Ад раскрывает пасть, прочь улетают вороны, что-то мне говорят, что-то на птичий лад. Анна идёт вперёд, мост всё такой же узенький, ноши в её руках, в целом, вполне равны. Тихо она поёт, тихо играет музыка, тихо течёт река, вороны лишь шумны.

 

Страшно не впереди и не внизу, где месиво зла и добра, где рать рая вползает в ад. Страшно вот так идти, в медленном равновесии и до конца не знать, грешен ты или свят. Авель ли слева ждёт, справа ли стонут Каины — кто-то один из них будет со мною в такт. Страшно идти вперёд, вечно и неприкаянно. Господи, подтолкни, не оставляй вот так.

 

 

Монолог из неизвестности с противоположной стороны

 

Приходит день, и солнечные иглы

пронзают лабиринты пышных крон.

Всё то, что с темнотой исчезло, стихло,

теперь, проснувшись, обратилось в звон.

Звенит свирелью иволга, играет

на скрипочке невидимый кузнец,

трещит скворец: вокруг зачатки рая,

приюта остановленных сердец.

 

Вчера был бой. А может, две недели

назад. А может даже, целый год,

поскольку время — лишь для тех, кто в теле;

для тех, кто вне — безвременье грядёт.

И мы лежим, мы слышим пенье птичье

и видим стрелы солнечных лучей,

и нет судьбы страшнее безъязычья

среди иноязычных палачей.

 

Нас взяли в плен, но обращались сухо,

спокойно, с уважением к врагу.

Я мог сержанту бросить в рожу — «Сука!» —

но думал, мол, слова приберегу.

И нас вели — вокруг шумело лето —

и строили в ряды по головам,

и я молчал, поскольку напоследок

не стоит зря разбрасывать слова.

 

Мои враги внимательно и хмуро

смотрели в землю. Я — стремился вверх.

Я мог сказать, что победит мой фюрер,

что в их страну придёт Великий Рейх,

но вновь смолчал. Молчание — достойно,

молчащего считают образцом.

Я встретил смерть, в глаза им глядя, стоя.

Пусть вороны склюют моё лицо.

 

Приходит ночь чуть слышно, тихой сапой,

я погружаюсь в эту благодать.

Я предвкушаю пушечные залпы:

Германия готова побеждать.

Но не заснуть: во мне трепещет жало,

я не могу отчалить в верхний мир,

покуда есть — пусть мизерный и жалкий —

но всё же шанс, что я погиб

за миф.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11    12    13    14 

Бардовская песня. Избранное. Ссылки для скачивания и тексты

www.ecosom.ru утилизация отработанного машинного масла Москва

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com