ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Тим СКОРЕНКО


Об авторе. Контактная информация. Новые стихи

СТИХИ 2013-11

 

Возвращение

 

С известных полотен, из белых квадратов кроссворда, с потёртых страниц, с гобеленов на серых стенах спускается в новую Францию Генрих Четвёртый и смотрит угрюмо, во что превратилась страна. Он видит безвластие, пошлость, доносы, поклёпы, он видит не то, что хотел бы — и это сигнал к тому, чтобы снова вернуться обратно в Европу, сжимая в стальном кулаке торгашей и менял, тяжёлой ступнёй прижимая к земле президентов и кости министров стальными зубами дробя — вернуться в Париж. В Копенгаген. В Вестминстер. В Сорренто. Вернуться туда, где давно ожидают тебя.

 

И ты возвращайся, мой друг, ты вполне ожидаем в десятке-другом городов, не считая Москвы: взывают к тебе дребезжащие ночью трамваи и насмерть завязшие в камне подъездные львы, тебя ожидают печальные кариатиды, несущие тяжесть столетий на хрупких плечах. Раз имя твоё засветилось в анонсах и титрах, будь добрым теперь за известность свою отвечать. Когда бы ты был просто пешкой на шахматном блюде, печальным солдатом с одной оловянной ногой, тогда бы ты мог оставаться в тепле и уюте, сидеть на трофейных харчах — но ты был бы другой. А ты настоящий успел превратиться в легенду, в объект поклонения, в лучшую бомбу для масс. Вернись в Петербург. В Братиславу. В Рейкьявик. В Сорренто. Ты нужен не где-нибудь, друг мой, а здесь и сейчас.

 

И вы возвращайтесь, любимцы рабочих предместий, из мраморных комнат — в лачуги, откуда пришли, из мира продажной любви и рассчитанной лести обратно к крошащимся комьям бесплодной земли. Здесь звёздное небо — не смог, как в промышленном центре, здесь сложные женщины, стойкие к вашим деньгам, и это бесценно, настолько, собратья, бесценно, что стоит упасть к их изящным точёным ногам. Дорога обратно не стоит ни пенса, ни цента, ни выстрела в воздух, ни взгляда Венеры в мехах — вернитесь в Марсель. В Бужумбуру. В Тирасполь. В Сорренто. Дорога свободна, погода на редкость тиха.

 

А я не вернусь. Никуда, никогда, ниоткуда. На выкрики всех пустобрехов отвечу: нельзя. Чума и проказа — полезней, чем просто простуда; враги несомненно важнее, чем даже друзья. Я лучше наделаю новых прекрасных ошибок, я сделаю что-то не то и, конечно, не так, пройду через сотню Гунибов, Цзиньчжоу и Шипок — везде проиграю и буду, как раньше, дурак, и слово своё променяю на хлеб и на воду, на место у печки, на чей-то закадровый смех, на то, чтобы каждое утро — другая погода, трава в январе, а в июле — серебряный снег. И линия жизни ползёт по руке эвольвентой, куда ни смотри — отовсюду растут города. Я еду в Бангкок. В Тегеран. В Хониару. В Сорренто. Я там не бывал — и поэтому еду туда.

 

 

Прочь из моей головы

 

Оставь мне совсем немного — брелок с цепочкой и несколько фотографий на чёрный день, поставь, наконец, диэрезис над «ё» и точку в конце этой фразы. И больше не ставь нигде. Уйди из меня, потому что внутри нет места, отправься туда, где и так ты живёшь давно: когда бы я был из другого, дрянного теста, я сам бы изгнал тебя прочь безо всяких «но». Оставь мне моё, ведь не кесарю жаждать божье, оставь мне три слова, я их подарю другой, оставь мне на память лишь запах волос и кожи, а свет забери, так как я заслужил покой. Оставь меня мне: не лететь же теперь с тобою, известно: рождённому ползать летать — никак. Я сдался без боя: так сдайся и ты без боя, без лишних эмоций, без выстрела и броска.

 

Да кем бы я ни был — великим слепцом Гомером, солдатом удачи, родившимся в эту ночь, ловцом привидений, испанским карабинером — ты вряд ли сумеешь мне чем-то ещё помочь. Ты думаешь, ты убежала? Ты веришь в это? Мне лучше известно, поскольку во мне есть ты. Зима за зимой: никакого, как прежде, лета, и сгустки чудовищной, давящей темноты. Тебя не должно волновать, что со мною сталось; я умер — неважно, я спился — и чёрт со мной. Когда-то мы жили всего-то лишь в двух кварталах: тогда ты себя отделяла глухой стеной. А нынче, когда расстояния стали больше не в тысячу раз, а как минимум тысяч в пять, ты вдруг объявилась в моей театральной ложе и ну там резвиться, буянить, играть, стрелять.

 

Оставь мне немного — свой адрес на всякий случай, поскольку кто знает, что ждёт меня впереди, я мог бы стать лучше, но ты-то не станешь лучше (куда уже лучше!) — так прочь из моей груди. Возьми себя, слышишь? Возьми, забери за море свой взгляд в бесконечность, свой голос, свой внешний мир, возьми целиком, ничего не оставь со мною, помимо трёх слов. Их оставь, а себя — возьми.

 

Ну вот, я ушёл в тавтологии, дебри смыслов, забыл о начале, запутался под конец. Летят календарные сказки, простые числа, дракон умирает, красавицу ждёт венец. Я слился в ничто, убегая от главной темы, кому — подмигнуть, а кому — помахать рукой. Пока ты во мне, я, как внутренний сбой системы, себя не могу навсегда подарить другой.

 

 

Смог

 

Сгущается смог над Москвой — не скажу, что плохо,

Поскольку в такую погоду идут стихи,

Поэтому нынче терпи эту гарь, дурёха,

Терпи этот новый удушливый Сайлент Хилл.

Горит вся Россия — ну что же, в преддверье ада

Пора бы привыкнуть к такой расстановке сил,

Но ты говоришь, что темнеет в дыму помада,

И волосы только помоешь — опять в грязи.

 

Горит под Самарой — а смог над Москвой витает.

Горит в Волгограде — а дым, как всегда, в Москву.

Терпи, моя бледная, бедная, золотая,

По крайней по мере пока я в тебе живу.

Лови эту мерзость губами стальных заводов,

Оксиды азота, туманный аэрозоль —

Дыши в остальное, свободное время года,

А нынче терпи и пожарников не мусоль.

 

Когда я закончу поэму, тогда, пожалуй,

Тебе разрешу я очиститься от греха,

И выцедить яд, и извлечь из пореза жало,

И выжать все соки из красного петуха.

Тогда отдохнёшь, небо станет огромным, звёздным,

Мы снова достанем рефлекторный телескоп,

И будем сидеть на траве у подъезда поздно

И чувствовать Бога прожилками у висков.

 

А нынче держись, не давай обрушаться крепям,

Ты выдержишь, выстоишь, что тебе этот червь.

Ты столько веков собирала дымы и пепел,

И столько же раз побивала крестами черв,

Что хватит мне плакаться, город — картина Босха,

Ищи виноватых — и каждому батогов,

Пиши на коричневых знаках: Welcome to Moscow,

И смогом приветствуй пришедших дышать врагов.

 

 

Пеппи

 

Предположим, что закончатся свет и тьма,

Все обыденные предметы сойдут с ума,

Человечество огребёт абсолютный мат

От создателя, бога речи, владыки Рима,

Не увидев его последний, прощальный знак,

Вот тогда-то, для наглядности сжав кулак,

Выйдет в город, оставляя свой особняк,

Пеппилотта, дочь пропащего Эфраима.

 

Пеппилотта смотрит на землю, которой нет,

Вспоминает она о прошлой своей весне

И решает вдруг конец положить войне

И отстроить заново город недогоревший.

В её битве нет ни жестокости, ни борьбы,

Это просто, как стандартный домашний быт,

Генералам мисс Лангструмп расшибает лбы

И сворачивает в узлы «Сатану» и «Першинг».

 

Это страшная сила в изящных её руках

Вызывает почти у любого солдата страх,

И он прячется, продолжая сжимать в зубах

Пистолет, от горящего взгляда её оплывший.

Мир приходит, этот мир — у девичьих ног,

Носом тычет в ботинок, точно больной щенок.

Мы надеемся лишь на Пеппи Длинный Чулок,

И на Карлсона — того, что живёт на крыше.

 

А представьте себе, что Пеппи вдруг не пришла,

Что сгорела дотла, и осталась одна зола,

И теперь уже некому мрачно сжимать кулак

И из мёртвой водицы делать воду живую.

Это мелочи, друже. Не рухнет небесный свод;

Пеппи точно вернётся, раздвинув завесы вод.

Просто в русской привычке — надеяться на того,

Кто сильнее нас.

 

И при этом — не существует.

 

 

Поезд

 

Это чёрное время, когда завывают псы

И холодные звёзды глядят на меня, помимо

Остальных негодяев, кто только лишь тем, что сыт,

Отличим от меня; это время — необходимо.

 

Если слишком светло и контраста в контексте нет,

Если всюду добро, даже в позах бойцов ОМОНа,

Значит, что-то взорвётся по близящейся весне,

Значит, что-то покатится прочь, полетит по склону,

 

Потому что счастливому нужен антагонист,

Как червяк против лебедя, рвение против лени,

Как движение вверх против тех, кто несётся вниз,

Как погибшие стоя для страждущих на коленях.

 

Это чёрное время, и нужно его ловить

(Не поймаешь — гляди, как бы светом тебя не смяло),

И ползти по отходам, отбросам, дерьму, крови,

И тянуть на себя, чтобы хрен показалось мало,

 

Вот когда ты наполнишься этим — смотри, дружок,

Вдруг закончится тьма, и наступит эдем кромешный,

Ты внезапно поймёшь, как же всё-таки хорошо

Быть открытым орлу — и при этом не спорить с решкой.

 

Ну а мне, извини, не по рылу мотать твой срок,

Не до света терпеть исхудавшей церковной мыши,

Я присяду на рельсы и в шляпу воткну перо.

И скажу: я готов.

И поезд меня — услышит.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11    12    13    14 

Бардовская песня. Избранное. Ссылки для скачивания и тексты

guahoo

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com